Я сидела сзади с мамой, и мы молча держались за руки. Ее пальцы были холодными. Я смотрела на проплывающие за окном заснеженные долины, на дымок из труб одиноких ферм, на детей, катающихся на санках с горки. Чужой, нормальный, мирный мир. И нас, запертых в нашей движущейся крепости, везущей наш груз страха и вражды через эту идиллию.
Каждый неожиданный звук — проезжающий грузовик, хруст ветки под колесами — заставлял нас всех вздрагивать. Отец напрягал руки на руле. Лука непроизвольно касался внутренней стороны пиджака, где под мышкой лежал в кобуре его «Глок». Мы были как заведенные пружины. Отдых закончился. Реальность, жестокая и безжалостная, накрыла нас снова.
Когда на горизонте, наконец, показались знакомые очертания города, я почувствовала не облегчение, а новую волну тревоги. Здесь опасность была не в возможном нападении на пустынной дороге, а в самом воздухе, в каждом взгляде незнакомца, в каждой подозрительно припаркованной машине.
Сначала отвезли Луку к его дому. Его квартира находилась в элитном, хорошо охраняемом комплексе. Он вылез, хлопнул по крыше машины — «Все окей» — и скрылся за бронированной стеклянной дверью, не оглянувшись. Потом повезли родителей. Их особняк напоминал неприступную цитадель. Ворота медленно распахнулись, пропустили нашу машину во внутренний двор и так же медленно закрылись за нами. Прощание было коротким. Поцелуй в щеку от мамы, крепкое рукопожатие отца.
— Звони, как доедешь, — сказал он не отцу, а своему водителю, который уже ждал, чтобы сменить его за рулем для моей поездки домой.
— Спи спокойно, дочка, — сказала мама, и в ее глазах стояла та же усталая тревога, что и в моем сердце.
И вот я снова в салоне, одна на заднем сиденье, но уже не с семьей. Молчаливый водитель, один из наших людей, вел машину по ночным улицам. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни города сливаются в цветные полосы. Усталость накатила такая, что кости ныли. Не физическая, а душевная. Усталость от постоянной бдительности, от двойной жизни, от необходимости быть то храброй, то слабой, то дочерью, то любовницей, то просто напуганной девушкой.
Он довез меня до самого подъезда, вышел, чтобы убедиться, что я вошла, и молча тронулся с места, как только дверь закрылась за моей спиной.
Тишина моей квартиры оглушила меня. Она была такой громкой после трех дней постоянного фонового присутствия семьи. Я прислонилась к двери, закрыла глаза и просто стояла так, пытаясь перевести дух. Пахло чистотой и...одиночеством.
И тут из гостиной донесся возмущенный, требовательный «Мяу!».
Я чуть не расплакалась от облегчения. Сбросив пальто и сапоги, я почти побежала на звук. Тень сидел посреди комнаты на своем любимом пледе, хвост трубой, и смотрел на меня с немым укором, словно говоря: «Ну наконец-то! Где ты шлялась?»
— Малыш! — я опустилась перед ним на колени, и он тут же уперся мне лбом в руку, громко замурлыча. — Прости, прости, я дома.
Я гладила его мягкую черную шерстку, а он мурлыкал, как маленький трактор, забираясь ко мне на колени и тычась мордочкой в подбородок. Его знакомый вес, его тепло, его безраздельная преданность были тем якорем, который мне так нужен был в этот момент.
Раздался звонок в дверь. Я вздрогнула, но тут же успокоилась — это была Хлоя. Я видела ее радостную улыбку в глазок, прежде чем открыть.
— Ну, вот и я! С возвращением из ссылки! — она ввалилась в прихожую, вся в снежинках, с огромной пиццей в одной руке и переноской для кота в другой. — Привезла твоего повелителя. И угощение! Как горы? Не разбилась?
Она говорила без остановки, снимая куртку и разнося по квартире запах ночного города и духоты метро.
— Было...по-разному, — честно сказала я, принимая от нее пиццу. Тень, почуяв знакомый запах, тут же переключил свое внимание на Хлою и принялся тереться о ее ноги.
— О, он соскучился! — она наклонилась, чтобы почесать его за ухом. — Ах ты ж мой хороший! Вел себя, кстати, прилично. Только диван немного подрал. Ну, знаешь, в районе левого угла. Совсем чуть-чуть.
Я рассмеялась. Это было так нормально. Так по-хлоиному.
Мы пошли на кухню, я разогревала чайник, а она, устроившись на стуле, без остановки рассказывала новости: о работе, о глупых клиентах, о том, как Тень пытался «помочь» ей рисовать, пройдясь лапами по палитре с акварелью. Я слушала ее болтовню, нарезала пиццу и чувствовала, как ледяной комок страха и напряжения внутри меня понемногу тает.
— А с тобой-то что было? — наконец спросила она, увидев, должно быть, тень усталости на моем лице. — Что-то случилось?