Мы создали свою собственную, призрачную реальность, существовавшую в щелях наших настоящих жизней. Нашими дворцами были забронированные под чужими именами номера в отелях среднего пошиба на окраинах, где никто не знал в лицо ни Коста, ни Марчелли. Нашими каретами — такси и арендованные машины, которые Доменико менял чаще, чем перчатки. Нашими сообщниками — молчаливое понимание и жажда, которая горела в нас ярче любого страха.
Были моменты, когда дыхание замирало от ужаса. Однажды мы ужинали в маленьком итальянском ресторанчике в Бруклине, затерянном вдали от гламурных тусовок. Его рука лежала на моей, его большой палец рисовал круги на моей коже, а я слушала, как он рассказывает о своей первой поездке в Сицилию. И вдруг я увидела в зеркале за его спиной знакомое лицо — одного из младших «считателей» отца. Мгновенная ледяная волна прокатилась по мне. Я резко опустила взгляд, сделала вид, что поправляю салфетку, и прошептала: «Не оборачивайся. Наш». Доменико даже не дрогнул. Он просто улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой и сказал: «Знаешь, а десерт мы, пожалуй, возьмем с собой». Мы вышли через черный ход кухни, оставив на столе полбутылки дорогого вина и недоеденные блюда. Его рука на моей спине была твердой и уверенной, а у меня тряслись колени.
Другой раз мы гуляли поздно вечером в безлюдном парке, и вдруг из кустов выскочила пара патрульных копов. Обычная проверка. Один из них направил на нас фонарик. Я застыла, чувствуя, как Доменико рядом со мной превращается в статую. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но я знала, что его рука уже на рукояти пистолета под курткой. Я сделала шаг вперед, включив все свое актерское мастерство и обаяние дочери Ренато Коста.
«Офицеры, все в порядке! Мы просто гуляем, дышим воздухом! Такой прекрасный вечер!» Я засмеялась своим самым беззаботным смехом, и мой голос прозвучал так естественно, что даже я себе поверила. Копы, увидев хорошо одетую, улыбающуюся пару, смягчились, пробормотали что-то и осторожности и ушли. Мы стояли молча, пока их шаги не затихли, а потом Доменико резко притянул меня к себе и впился губами в мои, и в этом поцелуе был не только голод, но и ярость, и облегчение.
Но были и другие моменты. Тихие. Безопасные. Те, что сжигали в памяти образы опасности. Утро в его пентхаусе, куда я пробиралась на рассвете, как вор, чтобы провести с ним два часа, пока город еще спал. Мы пили кофе на его террасе, молча, просто глядя на просыпающийся Нью-Йорк. Он рассказывал мне о своих планах — не о мести, а о бизнесе, о новых инвестициях, о том, как хочет легализовать часть империи отца. Я слушала и видела в нем не босса, а человека. Умного, уставшего, мечтающего о чем-то большем, чем вечная война.
А потом была наша первая настоящая ссора. Из-за чего-то глупого. Из-за того, что он отменил встречу в последнюю минуту, не объяснив причин. Моя собственная тревожность, постоянное напряжение вылились в шквал обвинений. Я кричала о том, что он меня использует, что я для него просто еще одна тайна, что он не воспринимает меня всерьез. Он слушал молча, его лицо было каменным. А потом сказал тихо: «Ты думаешь, это легко? Каждый раз, когда я с тобой, я рискую всем. Каждый раз, когда ты уходишь, я не знаю, вернешься ли. Я не могу быть с тобой открыто. Я не могу защитить тебя, как хочу. И это сводит меня с ума».
Его слова обезоружили меня. Я увидела его боль. Его собственную ловушку. Мы просидели всю ночь, разговаривая. Говорили о своем страхе, о своем безумии, о том, что мы делаем друг с другом. Это был трудный, болезненный, но невероятно честный разговор. После него что-то изменилось. Мы перестали просто страстно желать друг друга. Мы начали доверять.
Моя работа стала моим якорем в этой двойной жизни. «Grande Sogno» процветала. Я организовывала свадьбы, корпоративы, благотворительные вечера. Кассандра Коста — успешная бизнес-леди. Это была моя легальная маска, моя отдушина, мое оправдание для всех этих «поздних работ» и «встреч». Хлоя была моим единственным доверенным лицом. Она покрывала меня, придумывала алиби, отводила глаза и никогда, ни разу не сказала «я же предупреждала». Она просто была рядом, как скала. Иногда она спрашивала: «Ты счастлива?» И я могла честно ответить: «Да. Безумно. И мне безумно страшно».
Лука...Лука заживал. Физически. Он снова ходил почти без хромоты, но внутренняя рана гноилась. Его ненависть к Марчелли стала навязчивой идеей. Он строил планы, вербовал людей, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то был и в глазах отца. Я избегала разговоров с ним, боясь, что мое лицо выдаст меня. Иногда он смотрел на меня странно, будто что-то подозревая, но потом отмахивался, погружаясь в свои мрачные думы.