И вот так, день за днем, мы строили нашу невозможную любовь. Это было похоже на роспись фрески в темноте. Мы не видели всей картины, не знали, чем это закончится. Мы просто чувствовали друг друга и надеялись, что в итоге получится что-то прекрасное, а не уродливое.
Утро началось как обычно. Солнечный свет пробивался через щели в шторах. Тень мурлыкал у меня на груди, требуя завтрак. Я потянулась за телефоном, чтобы проверить время и...увидела пропущенный звонок. Отца.
Не сообщение. Именно звонок. В семь утра. Сердце упало. Он никогда не звонил так рано, если не случалось чего-то экстренного.
Я сглотнула комок в горле и перезвонила.
Он ответил почти мгновенно. Его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойности была сталь.
— Кассандра.
— Пап, все в порядке? Ты звонил.
— Да. Приезжай сегодня вечером. Домой. К восьми. — Никаких «дочка», никаких «пожалуйста». Просто приказ.
— Что случилось? С мамой? С Лукой? — я попыталась вложить в голос тревогу, и она была неподдельной.
— Все в порядке. Просто деловой ужин. Есть вопросы, которые нужно обсудить. С глазу на глаз. — Он сделал паузу. — Не опаздывай.
Он положил трубку. Я сидела на кровати, сжимая в руке телефон, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. «Деловой ужин». «С глазу на глаз». Это не предвещало ничего хорошего. Он что-то знал. Должен был что-то знать. Или кто-то из людей Доменико проболтался? Или Лука нашел какие-то улики?
Весь день прошел в нервном полусне. На совещании с клиентами я путала даты, на примерке цветов не могла выбрать между розами и пионами, а на звонок от Доменико ответила коротким сообщением: «Сегодня не могу. Семья. Вечером напишу». Он ответил мгновенно: «Все в порядке?» Я написала: «Да, просто ужин. Скучаю». И положила телефон, чувствуую себя предательницей.
Хлоя, заметившая мое состояние, затащила меня на ланч.
— Ты похожа на привидение. Опять твой папа-мафиозо достает?
— Ужин. «С глазу на глаз», — пробормотала я, ковыряя салат.
— Охренеть. Ну, держись, солнышко. Может, он просто хочет подарить тебе новую машину. С еще более пуленепробиваемыми стеклами. — Она пыталась шутить, но в ее глазах читалась тревога.
Остаток дня я провела в попытках успокоить себя. Может, он просто хочет обсудить новые инвестиции в мой бизнес? Или поговорить о безопасности после того инцидента? Но фраза «с глазу на глаз» висела.
Ровно в восемь машина водителя остановилась у знакомых ворот родительского дома. Охранник, новый, с более суровым лицом, чем обычно, молча пропустил меня. В воздухе пахло тишиной и тревогой.
Я вошла в дом. В гостиной было пусто. Ни мамы, ни запаха ужина, ни звука телевизора.
— Кассандра? — из кабинета донесся голос отца.
Я прошла по коридору, по которому бегала в детстве. Каждая ступенька отдавалась гулким эхом в тишине. Дверь в кабинет была приоткрыта.
Отец стоял у массивного дубового стола, спиной к окну. Он был в темном костюме, без пиджака, рукава рубашки закатаны. Он смотрел не на меня, а на что-то в своих руках. На столе лежала папка. Тонкая, серая, невзрачная.
Он поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым, непроницаемым, лишенным всякой отеческой теплоты. В нем был только холодный, беспристрастный анализ босса.
— Заходи, дочка, — сказал он тихо. — Закрой дверь.
Дверь с тихим щелчком закрылась за моей спиной, отрезав меня от остального мира. Воздух в кабинете был спертым и густым, пропитанным запахом старой кожи кресел, дорогого коньяка и чего-то тяжелого, металлического — страха и подавленной ярости. Отец не предлагал мне сесть. Он продолжал стоять у стола, его пальцы медленно барабанили по полированной деревянной поверхности. Напротив него я чувствовала себя не взрослой женщиной, а провинившейся девочкой, пойманной на краже конфет.
Он молчал. Эта тишина была хуже любого крика. Она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Я видела, как напряжены его плечи, как сведены скулы. Он был не просто зол. Он был...опустошен.
Наконец он поднял руку. В его пальцах был несколько фотографий. Обычные, распечатанные на простой бумаге, но от этого они казались еще более ужасающими. Он не бросил их на стол. Он протянул мне, медленно, почти церемонно, как будто вручал смертный приговор.
Мои пальцы дрожали, когда я взяла их. И тут же похолодели.
На первой фотографии была запечатлена его машина, припаркованная в полутемном переулке где-то в Сохо. На второй — крупнее. Через тонированное, но не идеально затемненное стекло было отчетливо видно нас. Доменико. И я. Мы были повернуты друг к другу. Его рука касалась моей щеки, а мои пальцы впились в ткань его рубашки. Мы смотрели друг другу в глаза, и даже на этом черно-белом, немного зернистом снимке была видна та самая сила, то самое безумие, что связывало нас.