На третьей фотографии мы целовались. Его голова была склонена к моей, мои глаза были закрыты, на лице — выражение полного, абсолютного забвения.
Мир поплыл у меня перед глазами. Кровь отхлынула от лица, застучав в висках. Я услышала собственный прерывистый вдох.
— Это... — мой голос сорвался на шепот. — Папа, я...
— Молчи. — Его слово прозвучало тихо, но с такой силой, что я мгновенно замолчала, сжав фотографии в руке так, что они смялись. — Один из моих людей. Верный человек. Он видел машину, показавшуюся ему подозрительной. Решил проверить. Он не знал, что внутри ты. Он просто делал свою работу. Свою работу, Кассандра.
Он сделал шаг вперед, и я невольно отступила.
— Ты знаешь, что я чувствую, глядя на это? — его голос оставался низким, почти бесстрастным, но в нем звенела такая боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Я вижу не свою дочь. Я вижу предательство. Глупое, слепое, наивное предательство.
— Это не предательство! — вырвалось у меня, и голос наконец дрогнул, предательски задрожал. — Я люблю его!
Слова повисли в воздухе, такие же наивные и беспомощные, как и я сама.
Отец смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли понимания. Только горькое разочарование.
— Любишь? — он усмехнулся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Ты любишь идею, Кассандра. Романтичную сказку о враге, который оказался не монстром. Ты любишь адреналин. Ты любишь секрет. Но ты не знаешь его. Ты не знаешь человека, который отдал приказ пытать твоего брата. Ты думаешь, он с тобой другой? Добрый? Нежный? — Он язвительно выдохнул. — Он играет с тобой. Как кошка с мышкой. Ты для него — сладкая месть. Самый изощренный способ нанести мне удар. И ты, моя умная, моя сильная девочка, повелась на это как последняя простушка.
— Нет! — слезы наконец выступили на глаза, но я с яростью сглотнула их, отказываясь плакать. — Ты его не знаешь! Он не такой! Он...он слушает меня. Он понимает. Он смотрит на меня и не видит «дочь Коста». Он видит меня!
— А ты видишь его? — резко парировал отец. — Ты видишь кровь на его руках? Ты видишь тени за его спиной? Ты спрашивала его, сколько людей он убил? Сколько семей разрушил? Или вы говорите о погоде и искусстве, играя в ваши запретные игры?
Его слова били точно в цель. Мы и правда избегали этих тем. Мы создали свой собственный, хрупкий пузырь, где не было прошлого, не было войн, не было фамилий. Были только мы. И я поняла, как это было наивно. Как я сама закрывала глаза на правду.
— Я не могу без него дышать, — прошептала я, и это была чистая правда, вырвавшаяся из самой глубины души. — Когда мы вместе, я...я перестаю бояться. Я чувствую себя живой. По-настоящему.
Отец смотрел на меня несколько долгих секунд. Гнев в его глазах понемногу угасал, сменяясь чем-то более сложным и горьким — печалью, сожалением, бесконечной усталостью.
— Дочка моя, — он произнес это тихо, и его голос впервые за весь вечер дрогнул. — Ты говоришь как твоя мать, когда мы были молоды. Та же страсть. Та же готовность сжечь весь мир ради одного человека. — Он отвернулся и подошел к бару, налил себе в бокал коньяку, но не стал пить, просто зажал тяжелый хрусталь в ладони. — Но наш мир, детка, он не прощает такой любви. Он сжигает ее дотла. И тех, кто рядом.
Он обернулся ко мне. Его лицо было строгим, но уже не беспощадным.
— У тебя есть выбор. Но это не выбор между ним и мной. Это выбор между жизнью и смертью. Твоей. Его. Мамы. Луки. Моей.
Я замерла, боясь пошевелиться, боясь пропустить хоть слово.
— Я не буду тебя запирать. Не буду приставлять к тебя круглосуточную охрану, чтобы следить за твоими шагами. — Он сделал глоток коньяка. — Я дам тебе два дня. Чтобы подумать. Чтобы понять, готова ли ты заплатить такую цену за свое «счастье». Цену, которую заплатят все, кто тебя любит.
Он поставил бокал на стол с тихим, решительным стуком.
— А теперь иди. И не говори никому об этом разговоре. Ни маме. Ни Луке. Особенно Луке. — В его голосе прозвучала сталь. — Если он узнает...я не смогу его сдержать. И тогда крови не избежать. Ты поняла меня?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле был таким огромным, что мешал дышать.
— Иди, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала бесконечная усталость. — И помни, Кассандра. Любовь — это не только страсть. Это ответственность. Реши, за что ты несешь ответственность. За свои чувства? Или за жизни своей семьи.
Я развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь. Ноги сами понесли меня по коридору, мимо портретов суровых предков, которые, казалось, смотрели на меня с немым укором. Я вышла на улицу, в теплый вечерний воздух, и сделала глубокий, судорожный вдох.