Вечером я вернулась домой смертельно уставшей, но с чувством выполненного долга. Накормила Теня, который встретил меня громким негодованием, приняла долгий душ и плюхнулась на диван с тарелкой остатков свадебного торта. Кот устроился у меня на коленях, мурлыча, как трактор, и я гладила его мягкую шерстку, чувствуя, как напряжение дня понемногу уходит.
Перед сном телефон наконец-то ожил. Сообщение от Доменико.
«Ты жива?»
Я улыбнулась и позвонила ему.
— Ну, привет, — его голос звучал устало, но тепло. — Как твой день, организатор торжеств?
— Прошел. Все остались живы и довольны. А твой? — я устроилась поудобнее, прижимая телефон к уху.
— Переговоры. Цифры. Угрозы. Скучная обыденность, — он тяжело вздохнул. — Скучал по тебе. По твоему смеху.
Мы болтали еще минут десять о ничего не значащих вещах. О том, что Тень почти съел мою заколку. О том, что у него сломалась любимая ручка. Это был наш собственный, маленький ритуал. Создание иллюзии нормальной жизни.
— Ладно, красотка, мне пора, — наконец сказал он, и в его голосе послышалась настоящая, глубокая усталость. — Этот день меня окончательно добил. Ложусь спать. Спи сладко. И чтобы мне снилась только ты.
— Спокойной ночи, Доменико, — прошептала я. — Спи хорошо.
Мы попрощались, и я положила телефон на тумбочку. В квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным мурлыканьем кота. Я выключила свет, устроилась поудобнее и закрыла глаза, уносясь в сон, где не было ни войн, ни ультиматумов, а только его руки и его смех.
Сон был черным и бездонным, как смоль. И его разорвал оглушительный, настойчивый звонок. Я открыла глаза, дезориентированная. Экран телефона светился в темноте, освещая комнату зловещим синим светом. Было два часа ночи. И на экране горело имя, которое заставляло кровь стынуть в жилах.
Риккардо Сантини. Правая рука моего отца. Человек, который никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы звонить мне в два часа ночи просто так.
Сердце упало в пятки, а во рту пересохло. Я сглотнула и с дрожащей рукой приняла вызов.
— Риккардо ? — мой голос прозвучал сипло и чуждо.
— Кассандра, — его голос был жестким, как сталь, и абсолютно бесстрастным. — Одевайся. Выезжай. Немедленно.
— Что? Почему? Что случилось? — я села на кровати, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — С папой все в порядке? С мамой? С Лукой?
— Все живы, — ответил он коротко, и в его тоне не было никакого утешения. — Одевайся. Машина уже у твоего дома. Не заставляй меня ждать.
Он положил трубку. Я сидела в темноте, сжимая в руке телефон, и слышала, как в ушах звенит тишина. Это был не обычный вызов. Это было что-то серьезное. Что-то ужасное.
Офис. Не домой. В офис семьи. В два часа ночи.
Я медленно встала с кровати, ноги подкашивались. Тень тревожно мяукнул, чувствуя мой страх. Я машинально натянула на себя первую попавшуюся одежду — джинсы, свитер, не глядя. Мысли путались, сердце бешено колотилось.
Отец знал. Узнал что-то еще. Что-то такое, что заставило его вызвать меня в святая святых — в штаб нашей семьи, посреди ночи. Это не было похоже на продолжение вчерашнего разговора. Это было что-то новое. Что-то страшное.
Я подошла к окну и отодвинула край шторы. Внизу, у подъезда, стоял черный внедорожник с затемненными стеклами. Из выхлопной трубы шел легкий пар. Они ждали.
Сделав глубокий, дрожащий вдох, я повернулась и вышла из квартиры, навстречу ночи и неизвестности, оставляя позади тепло постели и призрачное эхо нежного «спокойной ночи». Ночь закончилась. Начиналось что-то другое.
Предательство, Часть 41
Машина мчалась по ночному городу, нарушая тишину ревом двигателя. Я сидела на заднем сиденье, вцепившись пальцами в кожаную обивку, и пыталась дышать. Воздух в салоне был густым от запаха пота, оружия и невысказанного ужаса. Сильвано молчал, его массивные руки лежали на руле, а взгляд был прикован к дороге. Он не смотрел на меня, не пытался успокоить. Его молчание было красноречивее любых слов.
Мы подъехали к невзрачному промышленному зданию на окраине Бруклина, которое я знала с детства. Официально — склад текстиля. На самом деле — один из главных операционных центров нашей семьи. Обычно ночью здесь было тихо и пусто, как в гробу. Сейчас же здесь кипела жизнь, похожая на растревоженный муравейник. У ворот стояли вооруженные люди, их лица были напряжены и суровы. Горел яркий прожектор, выхватывая из темноты бледные, озабоченные лица. По рации звучал чей-то сдавленный, отрывистый голос.