— НЕТ! — закричала я, и в моем голосе была такая отчаянная сила, что даже Сильвано отступил на шаг. — Я не верю! Я не верю, что он это сделает! Это какое-то ужасное недопонимание! Я поговорю с ним! Я зайду туда и поговорю! Он меня послушает! Он образумится!
Сильвано смотрел на меня с таким недоверием и жалостью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Ты с ума сошла? Он пристрелит тебя на пороге!
— Нет! — я трясла головой, слезы летели во все стороны. — Он не сделает мне больно. Я знаю. Я чувствую. Дай мне шанс. Дай мне попытаться поговорить. Если что-то пойдет не так...тогда...тогда делайте, что должны.
Мы стояли друг напротив друга — он, закаленный в боях ветеран, и я, дрожащая от страха девушка, — и мерялись взглядами.
— Это самоубийство, — наконец прошипел Сильвано.
— Это единственный шанс спасти всех, не пролив ничьей крови! — возразила я. — Пожалуйста, Сильвано. Доверься мне. Я могу до него достучаться.
Он долго смотрел на меня, его челюсть нервно двигалась. Потом он резко выдохнул и кивнул.
— Хорошо. Говори. Но мои люди будут на позициях. При первом же признаке опасности... при первом крике...мы откроем огонь. Понимаешь?
Я кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я только что подписала ему смертный приговор. Если он хоть пальцем тронет меня...
— Поняла, — прошептала я.
Мы быстро набросали план. Я должна была подойти к дому с южной стороны, через старый сад. Сильвано описал расположение его людей, возможные ловушки. Я слушала вполуха. Мои мысли были там, в доме, с ним. Что я скажу ему? Как я посмотрю ему в глаза?
Меня отвели в маленькую подсобку, чтобы переодеться во что-то темное и не стесняющее движений. Я машинально натянула черные тактические штаны и водолазку. Руки дрожали так, что я с трудом застегнула молнию.
Я смотрела на свое отражение в темном стекле окна. Не Кассандра Коста, успешная бизнес-леди. Не влюбленная девушка. А солдат. Орудие. Посланник, несущий либо спасение, либо смерть.
Сильвано вручил мне маленький, плоский пистолет.
— На всякий случай. Спрячь.
Я сунула его за пояс, чувствуя холод металла на коже.
Мы вышли к машинам. Ночь была холодной и беззвездной. Воздух словно вибрировал от напряжения.
— Кассандра, — Сильвано остановил меня перед тем, как я села в машину. — Если ты дрогнешь...если ты предашь нас...я лично пристрелю тебя. Понятно?
Я посмотрела ему прямо в глаза, впервые не испытывая страха перед ним.
— Я спасу свою семью. И его. Вы все ошибаетесь насчет него.
Я села в машину, и мы тронулись. Дорога предстояла долгая. Два часа до Олбани. Два часа, чтобы проиграть в голове все возможные сценарии. Два часа, чтобы пытаться не сойти с ума.
Я смотрела в темное окно на мелькающие огни и молилась всем богам, которых знала. Я молилась, чтобы отец ошибался. Чтобы Сильвано ошибался. Чтобы мое сердце не ошибалось.
Потому что если оно ошиблось...тогда мне нечего было терять.
Дорога растянулась в бесконечный, мучительный кошмар. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась дышать сквозь комок ужаса, застрявший в горле. Сильвано молчал, его спина была напряжена, а взгляд прикован к дороге. Каждый поворот, каждое мелькание фар встречной машины заставляло мое сердце бешено колотиться.
Мозг отчаянно искал лазейки, цеплялся за любую возможность, чтобы не верить в кошмар, который мне описали. Может, это гигантское недоразумение? Может, Доменико узнал о какой-то другой угрозе и увез их туда для их же безопасности? Смешно, абсурдно, но я хваталась за эту соломинку. А может...может, это какой-то извращенный сюрприз? Ужасный, больной пранк, чтобы испытать меня? Может, он ждет меня там с кольцом, а все это — театр, чтобы потом мы могли смеяться над этим? Эта мысль была такой же сумасшедшей, как и все остальное, но она давала хоть какую-то надежду.
Я закрыла глаза, представляя его лицо. Его улыбку, когда он дарил мне цветы. Его смех, когда я падала на катке. Его серьезный взгляд, когда он говорил о будущем. Нет, этот человек не мог сделать того, в чем его обвиняли. Не мог. Я знала его. Я чувствовала его душу.
Но затем в памяти всплывали другие образы. Его ледяные глаза на крыше, когда он смотрел на меня как на врага. Его рассказы о мести. Его семья, его наследие крови и предательства. И голос отца: «Он использует тебя».
Два часа пролетели в этом внутреннем аду. Когда машина наконец свернула с шоссе на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к дому, меня затрясло с новой силой. Мы остановились в полукилометре, за рощей голых деревьев.
Сильвано развернулся ко мне, его лицо в свете приборной панели казалось высеченным из камня.