— Вспомнила план? Южная сторона. Через сад. Каменная терраса. Дверь в столовую обычно не заперта. — Его пальцы сжали мое плечо, больно. — Один крик. Один признак того, что что-то не так. И мы начнем. Без предупреждения. Поняла?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Холодный металл пистолета за поясом жег кожу.
— И помни, — его голос стал тихим и опасным, — если ты предупредишь его...если попытаешься его спасти...твоя мама умрет первой.
Он выпустил меня, и я выскользнула из машины в холодную, колючую ночь. Воздух пах хвоей, морозом и страхом.
Я пошла, пригнувшись, стараясь ступать бесшумно по мерзлой земле. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в ушах оглушительным грохотом. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Я прислушивалась к каждому звуку — к шелесту веток, к уханью совы, к собственному прерывистому дыханию.
Вот и забор. Я проскользнула через знакомую лазейку, которую мы с Лукой проделали в детстве. Сад был темным и пустынным. В доме горел свет. В нескольких окнах. В гостиной. В столовой.
Я подкралась к террасе, мои пальцы нашли знакомую щель в раме двери. Она действительно была не заперта. Я медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинула ее и проскользнула внутрь.
Теплый, спертый воздух дома ударил мне в лицо. Пахло старым деревом, пеплом из камина и чем-то еще...металлическим, сладковатым. Страхом.
Из гостиной доносились голоса. Низкий, спокойный, мерный голос. Его голос. И тихие, прерывистые всхлипывания.
Я замерла у края коридора, боясь высунуться. Сделала глубокий, беззвучный вдох и заглянула.
И мир рухнул.
Они сидели на диване. Мама, бледная как полотно, с огромным синяком на щеке, ее изящные руки сжаты в бессильных кулаках на коленях. Рядом Лука, его лицо было искажено от боли и ярости, одна рука неестественно вывернута за спину, на рубашке расплылось темное пятно. Хлоя сидела на полу, прислонившись к стене, ее рыжие волосы были растрепаны, а на шее краснел яркий след от веревки или руки. Она плакала тихо, по-детски всхлипывая.
И он. Доменико.
Он стоял перед ними, спиной ко мне, в темном свитере и брюках. Он был спокоен. Расслаблен. В его позе не было ни напряжения, ни злобы. Он держал в руке стакан с темной жидкостью и медленно его покачивал.
— ...понимаю, что это неприятно, — говорил он своим бархатным, спокойным голосом, который сводил меня с ума от желания всего несколько дней назад. — Но, как говорится, война есть война. Ваш муж, синьора, начал ее очень давно. А ваш сын, — он кивнул в сторону Луки, — с удовольствием продолжил.
Лука что-то просипел сквозь стиснутые зубы, попытался дернуться, но один из двух огромных охранников, стоявших по бокам дивана, грубо придавил его за плечо, заставив вскрикнуть от боли.
— Тише, тише, — Доменико сделал глоток из стакана. — Не надо лишних движений. Мы всего лишь ждем.
И тогда он повернулся. Не спеша, как будто почувствовал мой взгляд. И наши глаза встретились.
Время остановилось.
Я смотрела в его лицо, искала в нем хоть каплю того человека, которого любила. Той нежности, той усталости, той страсти. Но там не было ничего. Только лед. Глубокий, бездонный, абсолютно черный лед. Его глаза были пустыми, как у акулы. В них не было ни удивления, ни злорадства, ни ненависти. Было лишь холодное, безразличное ожидание. Как будто мое появление было лишь очередным, предсказуемым шагом в его плане.
— Кассандра, — произнес он мое имя. И оно прозвучало не как ласка, а как констатация факта. Без эмоций. Без тепла. — Я знал, что ты придешь. Ты всегда была предсказуемой.
Его голос. Тот самый, низкий, бархатный. Но теперь в нем не было ни капли той хрипотцы, что сводила меня с ума. Он был гладким, отполированным, как лезвие ножа.
Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Во рту пересохло. Все мои надежды, все мои наивные фантазии о недопонимании разбились вдребезги о камень его холодного взгляда.
— Доменико... — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, разбитым. — Что... что ты делаешь? Почему они здесь? Отпусти их. Пожалуйста.
Он наклонил голову изучая меня, как интересное насекомое.
— Почему они здесь? Твой отец должен был прийти. Но, видимо, он предпочел прислать тебя. Жалко. Но, возможно, даже лучше.
Он сделал шаг ко мне, и я невольно отпрянула. Он заметил это, и на его губах появилась тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. Безрадостную и страшную.
— Не бойся, Кассандра. Я не сделаю тебе больно. Ты...ценный актив.
— Что ты несешь? — голос моей матери прозвучал хрипло, но с достоинством. — Отпусти ее, монстр. Она ни в чем не виновата.
Доменико даже не повернулся к ней.
— Молчи, старая, — бросил он через плечо, и в его голосе впервые прозвучала легкая, опасная нотка раздражения. — Твоя очередь еще придет.