— Ты...ничтожество, — прошипела я, и мой голос дрожал от ненависти, такой всепоглощающей, что она жгла изнутри. — Жалкий, трусливый ублюдок. Ты думаешь, ты сильный? Мстительный? Ты — просто мальчишка, играющий в песочнице с чужими жизнями. Ты ищешь того, кто убил твоего брата?
Он смотрел на меня, и его ледяная маска дрогнула. В глазах мелькнуло что-то — раздражение, предупреждение.
— Заткнись, Кассандра, — тихо, но твердо произнес он.
— Нет! Ты хотел правды? Я дам тебе правды! — я закричала, и мой голос сорвался на визг. — Ты мстил не тому! Маттео Марчелли убил не Лука! Это была я!
Тишина в комнате стала абсолютной, гробовой. Даже отец перестал стонать, уставившись на меня в немом ужасе. Лука замер, его глаза вылезли из орбит. Мама издала тихий, надрывный стон.
Доменико застыл. Он не двинулся с места, но все его тело напряглось, как струна. Его глаза, еще секунду назад холодные и насмешливые, сузились, в них заплясали черные тени недоверия, шока, а затем — нарастающей, всесокрушающей ярости.
— Что?.. — это было не слово, а выдох, полный такого невероятного потрясения, что воздух в комнате, казалось, загустел.
— Ты слышал меня! — я не отступала, я лезла на рожон, чувствуя, как каждая клетка моего тела горит от ненависти и отчаяния. — Я лежала на крыше с винтовкой! Я видела, как он смеется! Видела его лицо в прицеле! А потом мой палец нажал на спуск! Я сделала это! Я убила твоего брата! А ты...ты все это время трахался с его убийцей! Как на вкус твоя месть теперь, Доменико? Хороша?!
Я выкрикивала эти слова, вкладывая в них всю свою боль, все свое разрушенное чувство, всю горечь предательства. Я ждала взрыва. Ждала, что он ударит меня, застрелит, разорвет на части.
Но взрыв не последовал.
Вместо этого по его лицу пробежала судорога. Мышцы на скулах вздулись, челюсть сжалась так, что, казалось, хрустнули зубы. Его рука, сжимавшая пистолет, дрожала от невероятного усилия. Он поднял ее — не для удара, а как бы отгораживаясь от меня, от моих слов, от этой невыносимой правды. Пальцы его сжались в кулак, костяшки побелели. В его глазах бушевала гражданская война: первобытная ярость, требовавшая немедленного возмездия, сталкивалась с чем-то другим — с шоком, с болью, с тем призраком чувства, которое он так яростно отрицал, но которое не мог просто вырвать из себя.
Он не мог поднять на меня руку. Физически не мог. Его собственная плоть восстала против приказа разума.
— Ты...лжешь... — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым, надломленным. Это была не констатация факта, а мольба, отчаянная попытка отвергнуть реальность.
— Вся правда в моих глазах! — я плюнула эти слова ему в лицо, наслаждаясь его мучениями. — Посмотри на меня! Ты видишь ложь?!
Он смотрел. Его пронзительный, всевидящий взгляд сканировал мое лицо, ища зацепку, трещину, хоть намек на обман. Но находил только горькое торжество, боль и свою собственную гибель, отражавшуюся в моих зрачках. Его собственная боль, помноженная на мою, висела между нами невыносимой гнетущей пеленой.
И тогда я увидела, как ярость в его глазах не угасла, а переродилась. Она стала холодной, абсолютной, бездонной. Но теперь она была направлена не только на меня. Она обратилась внутрь. На него самого. За его слепоту. За его слабость. За то, что он позволил этому случиться. Эта тихая, самопожирающая ненависть была страшнее любой истерики.
Он медленно, очень медленно опустил руку. Он больше не смотрел на меня. Его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в тот ад, что я для него открыла.
— Свяжите ее, — произнес он тихо, но так, что мурашки побежали по коже. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нем слышалось напряжение, способное порвать сталь. — Отдельно от всех. И чтобы никто не смел к ней прикоснуться.
Он повернулся и отошел к окну, спиной ко всем, отрезав себя от происходящего. Его фигура, обычно такая уверенная и властная, сейчас выглядела сломленной и невероятно одинокой.
Охранники двинулись ко мне. На этот раз я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил. Пустота поглотила все.
Меня грубо поволокли из комнаты. Последнее, что я увидела, прежде чем дверь захлопнулась, — это его спину у темного окна. Он стоял неподвижно, вглядываясь в ночь, в свое отражение, в свое разрушенное прошлое и будущее.
Я разбудила не зверя. Я разбудила нечто худшее — демона, познавшего глубину собственного падения. И теперь не было силы, способной остановить ту тьму, что мы оба выпустили на свободу.
И вдруг из коридора донесся грохот, крики, частая стрельба. Один из охранников у двери рухнул, сраженный пулей в шею. Второй отпрыгнул в сторону, открывая огонь в сторону коридора.