— Можно лететь, — крикнул он второму пилоту, залез в кабину и, усевшись на левое сиденье, пристегнулся.
Потом развернул на коленях карту и ввел координаты полетного плана в авиационный навигатор фирмы «Гармин». Борзому исполнилось пятьдесят пять, он был среднего роста и не мог похвастаться идеальной фигурой. Когда-то давным-давно кто-то сказал, что телом он напоминает грушу, и эта его особенность сохранялась и по сей день. Но если внешне он действительно походил на грушу, то прочими свойствами он скорее напоминал грушевидное «тело» кактуса-опунции, усеянное колючками. Да, Михаила Борзого нельзя было назвать приятным человеком. Приятные люди не контролируют фирмы, являющиеся крупнейшими производителями алюминия в мире. Приятные люди не сколачивают состояние в двадцать миллиардов долларов, да еще после обвала цен на фондовых биржах. Приятные люди после нищего детства и юности не становятся опорой действующего президента и не претендуют в качестве одного из трех кандидатов на этот высокий пост. По крайней мере в России подобного не происходит. В России приятных людей топчут, грызут, разжевывают и выплевывают.
Борзой связался по радио с диспетчерами и получил добро на выезд на взлетную полосу. Он всегда мечтал стать военным летчиком. Еще мальчишкой он ходил на ежегодный майский парад на Красной площади и раскрыв рот смотрел, как эскадрильи «МиГов», «Ту» и «сушек» пролетают у него над головой. Он воображал, как сам мчится вверх, в стратосферу, а затем стремительно пикирует к земле.
Прежние мечты оборвались в десять лет, когда врач-окулист водрузил ему на нос очки в отвратительной роговой оправе. Что ж, если ему не суждено стать военным летчиком, он выберет нечто иное, почти столь же заманчивое. Он станет разведчиком.
Борзой подрулил к началу взлетной полосы и развернул самолет против ветра. План сегодняшнего полета предусматривал быстрый трехсоткилометровый бросок из московского аэропорта Шереметьево в Норильск,[14] где находился самый большой металлургический комбинат. Время полета должно было составить один час тридцать три минуты. Погода стояла ясная, видимость — десять километров. Прекрасный день для такого путешествия.
Борзой запустил двигатель, отжал тормоз, и самолет понесся по взлетно-посадочной полосе. Когда скорость превысила двести двадцать километров в час, он поднял самолет в воздух. Нос «цирруса» приподнялся, и малыш принялся набирать высоту, словно лист, попавший в быстро восходящий воздушный поток. Борзой улыбнулся, посмотрел на второго пилота и произнес:
— Похоже, этому чертенку до жути нравится летать!
Второй пилот не ответил.
Когда «циррус» поднялся на тысячу метров над землей, автоматически сработало взрывное устройство, содержащее пятьдесят граммов высококачественной пластиковой взрывчатки и заложенное рядом с топливным баком, в который входило более четырехсот пятидесяти литров высокооктанового авиационного бензина. Как отметил ранее Борзой, бак заправили доверху. Взрыв был ужасен. Еще секунду назад самолет набирал высоту со скоростью двести метров в минуту, и в следующий миг он превратился в адский огненный шар.
«Циррус» рухнул на землю.
Не спасся никто.
Авиакатастрофу списали в разряд несчастных случаев, а причиной происшествия назвали «ошибку пилотирования», хотя никаких деталей обнародовано не было.
Весть о смерти Борзого дошла до Сергея Швеца меньше чем через пять минут. ФСБ гордилась всеохватной сетью своих осведомителей, и Швец любил хвастаться, что он самый информированный человек в России. Получив сообщение о трагедии, он сделал скорбную мину. Борзой был его давним другом и, конечно, товарищем по оружию.
Однако про себя Швец улыбался.
С двумя покончено, третий на очереди.
Теперь между ним и президентским креслом стоял лишь Игорь Иванов.
57
Джонатан закинул руку за планшир — деревянный брус с гнездами для уключин, — а затем, подтянувшись, перевалился в шлюпку. До этого два часа кряду он без остановки плыл. Шея болела. Плечи жгло. И, что хуже всего, желудок то и дело сводило от приступов тошноты. Дважды, выныривая, чтобы набрать в легкие побольше живительного воздуха, он замечал вблизи патрульный катер и, торопясь исчезнуть из виду, хлебал морскую воду. Он провел рукой по лицу, счищая слой нефти, соли и нечистот. Положив голову на теплые доски, подставил лицо под жаркие солнечные лучи. Хотелось отдохнуть, но отдых был той роскошью, которую он не мог себе позволить.