Чифуни ответила ему улыбкой. Она была миниатюрной, хрупкой, элегантной и очень красивой, однако ее красота имела мало общего со стандартами, принятыми в западном мире. По сравнению с Итен, которая была длинноногой блондинкой, и даже по сравнению с темноволосой чувственной Кэтлин Чифуни выглядела созданием почти эфирным. И все же, если посмотреть на нее без предубеждения, нельзя было не заметить ее тонкого очарования, каковое казалось почти совершенным. В Чифуни чувствовалась внутренняя сила, которая лишь выгодно оттеняла ее внешние данные. Между тем, несмотря на то, что со дня их первой встречи прошла целая неделя, Фицдуэйн почти ничего о ней не знал.
– На территории, величиной примерно со штат Монтана, живет сто девяносто миллионов японцев, – сказала Чифуни. – Некоторые формальности и соблюдение традиций, таким образом, необходимы, чтобы все эти люди смогли выжить в такой тесноте. Этому же служат татемаи и хонни.
– Татемаи? -повторил Фицдуэйн. – Я не совсем понимаю.
– Ну, если говорить в общем, – пояснила Чифуни, – то татемаи – это общественный фасад, официальная позиция общества. Хонни, что в дословном переводе означает “честный голос”, – это реальность, которую каждый отдельный японец предпочитает держать в секрете. Татемаи и хонни не существуют одно без другого и действуют только вместе. Слишком много хонни могло бы породить обман и нарушить гармонию сообщества людей. Татемаи, таким образом, – это вежливая ложь, которая помогает сглаживать неприятности.
В Японии, если правда неприятна или может повлечь разрушительные последствия, вы непременно столкнетесь с татемаи. На Западе многие считают это проявлением коварства и двуличия, но на самом деле все гораздо сложнее. Tare-май – общественный договор, важность которого сознают все японцы. Только гайдзины испытывают с этим определенные трудности.
Произнеся последнюю фразу, Чифуни озорно улыбнулась. У нее были безупречные белые зубы, а в глазах плясали золотые искры.
– Гайдзин? – переспросил Фицдуэйн. – Иностранец?
– Это может быть одним из значений, однако подлинный смысл этого слова гораздо сильнее и шире. Важно, в каком контексте оно употребляется. Гайдзин может означать “чужой”, “посторонний”, “варвар”, “инородец”.
– То есть если ты гайдзин, то дальше порога тебя не пустят? – уточнил Фицдуэйн.
Чифуни кивнула и отпила немного шампанского.
– Но вы можете оказаться и весьма желанным гостем, – негромко сказала она.
Фицдуэйн удивленно поднял брови.
– Мы, японцы, считаем себя особенными людьми, – сказала молодая женщина. – Не обязательно высшими, просто другими, более одинаковыми, с более высокими жизненными ценностями и более совершенным общественным устройством. Некоторые японцы – впрочем, их довольно много – считают, что одни лишь японцы человечны и разумны на самом деле. О гайдзине они могут думать с добротой, даже с любовью, однако всего лишь как о невиданной диковине или о домашнем зверьке, вроде комнатной собачки.
Фицдуэйн чуть не подавился шампанским.
– В моей части света за такое сравнение можно получить по морде, – сказал он грубовато. – В Техасе вас могли бы пристрелить, причем я не сомневаюсь, что, знай судья подробности, это сошло бы убийцам с рук.
Чифуни рассмеялась.
– Я вовсе не хотела вас оскорбить. Просто я пыталась объяснить: восприятие иностранцев большинством японцев объясняется тем, что они… мы совсем другие и непохожи на вас. Вы не являетесь настоящими людьми в том смысле, в каком являются, например, соседи по дому. Другая внешность, другой язык, другие обычаи, разное поведение, отличные мотивы и побуждения. Все это вместе взятое создает барьер, преодолеть который очень трудно. Почти невозможно в абсолютном смысле. Гайдзин может жить в Японии, может даже жениться на японке, но все равно остаться гайдзином.
Фицдуэйн улыбнулся.
– Мой род существует в Ирландии вот уже семьсот лет, но нас не считают коренными ирландцами. Мы – англо-ирландцы, совсем другой, пришлый народ.
Чифуни понимающе кивнула.
– В нашем случае может быть полезен взгляд на историю. Японский народ живет на тысяче островов, отделенных от материка и от всего остального мира. Конечно, мы не были полностью закрыты от внешнего влияния, в частности от китайского, однако с начала семнадцатого столетия и до конца девятнадцатого наши правители придерживались политики изоляции. В то время как Запад обращался вовне, открывал Америку и основывал новые колонии по всему земному шару, Япония обращалась вовнутрь, сосредоточившись исключительно на собственном внутреннем развитии. За исключением нескольких случаев, которые легко пересчитать по пальцам, контакты с иноземцами были запрещены и карались смертью. – Чифуни снова улыбнулась. – И воспоминание о тех временах до сих пор сохраняется в памяти народа.
– Но ведь везде полным-полно японских товаров, – возразил Фицдуэйн. – Уж сейчас-то, наверное, многое изменилось.
– Многое изменилось, – согласилась Чифуни. – И многое, к сожалению, изменилось слишком быстро, однако впереди лежит еще долгий путь, который нам предстоит пройти, особенно в области сознания. Об интернационализации сейчас много говорят, но истинное понимание необходимости этого еще не наступило. И в этом нет ничего удивительного. Всего лишь сто двадцать лет назад моя страна была закрытым средневековым государством. Меньше пятидесяти лет назад Япония лежала в руинах и страдала от голода. Все внимание было сосредоточено на одном – восстановлении. США направляли нашу внешнюю политику. Только в последние десять с небольшим лет мы начали самостоятельно оглядываться по сторонам, держась по-прежнему особняком от всего мира из-за своего, географического положения, из-за языковых и культурных различий. Особенно сложен языковой барьер, так как для владения японским языком необходимы глубокие знания традиций и обычаев.
– Насколько мне известно, во всех японских школах изучают английский, – заметил Фицдуэйн. Чифуни деликатно засмеялась.
– Мы очень гордимся своей образовательной системой, – сказала она. – И похоже, что она действительно неплоха, когда речь заходит о квалифицированных рабочих для нашей промышленности. Однако на деле наше преподавание английского – это не больше чем фикция. Проблема заключается в том, что большинства наших учителей не умеет говорить на нем правильно, так что в данном случае ситуация напоминает ту, когда слепой вызвался быть поводырем слепых. Гайдзины называют нашу версию английского “джаплиш”. И это довольно-серьезная проблема.
– Поменяйте или переучите своих учителей, – предложил Фицдуэйн.
– Но это будет означать признание трудностей и выльется в грандиозную потерю престижа для тех, кого это непосредственно касается, – покачала головой Чифуни. – Этот будет немилосердно и поколеблет сложившуюся в обществе гармонию. Это будет не по-японски. Вместо этого продолжает существовать и процветать татемаи, согласно которому наше преподавание английского настолько хорошо организовано, насколько это только возможно. Хонни же заключается в том, что все те, кому действительно необходимо знать английский, прибегают к дополнительному обучению. Между прочим, этот вопрос обсуждается, и в конце концов положение изменится, но без общественного потрясения, которое могли: бы вызвал, решительные меры.
– Судя по всему, японцы избрали самый медленный способ продвижения к цели, – вздохнул Фицдуэйн. – И все же у меня сохраняется впечатление, которое я почерпнул из новостей, слышанных по радио и из газет, что японцы умеют поворачиваться исключительно быстро, когда они этого захотят.
– Время необходимо для того, чтобы подготовить почву, – сказала Чифуни. – Мы прилагаем немалые усилия, чтобы прийти к единству мнений. После этого, когда каждый соглашается с необходимостью или как минимум договаривается об условиях, на которых он обязуется сделать то-то и то-то, мы беремся за дело всем миром, и тогда действительно все получается очень быстро, так как в этом случае нет ни оппозиции, ни скрытого сопротивления переменам. Мы всегда работаем сообща. На Западе же необходимые решения всегда навязываются кем-то вопреки воле других, так что порой ожесточенная борьба не прекращается даже тогда, когда процесс идет полным ходом.