Он усмехнулся и снова приник ко мне, но на этот раз его пальцы присоединились к языку. Двойная атака на чувства сломала последние преграды. Я закричала, когда оргазм накатил волной, смывая все мысли, весь стыд, оставляя только белое, ослепляющее ничто. Ноги подкосились, но он подхватил меня, не давая упасть, поднял на руки, как перышко.
Он понес меня не наверх, в спальню, а к огромному дивану у окна. Уложил на мягкую кожу, лицом к стеклу, за которым уже царила кромешная лесная темнота, отражая наше с ним отражение.
— Смотри, — прошептал он у меня в ухо, ложась сзади, его жесткое, горячее возбуждение уперлось в мою ягодичную складку. — Смотри на себя. На нас. Видишь, какая ты красивая, когда тебя берут? Видишь, как твое тело просит меня?
Я видела. В темном стекле было видно смутный силуэт — его мощная фигура, прикрывающая мою, его руки на моей груди, его губы на моей шее. Это было неприлично, порочно и безумно возбуждающе.
Одна его рука скользнула между моих ног, снова нашли клитор, уже гиперчувствительный после оргазма. Я взвыла от переизбытка ощущений.
—Нет… слишком… не могу…
—Можешь, — возразил он, и его пальцы продолжили свое дело, мягко, но неумолимо. — Для меня ты сможешь все. Расслабься и прими это.
Он вошел в меня сзади, медленно, заполняя до краев. Это было другое ощущение — более глубокое, более интимное. Он не двигался сразу, давая мне привыкнуть к этой новой, всепоглощающей полноте. Его рука продолжала играть с моим клитором, его губы целовали плечо, шею, ухо.
— Ты вся моя, — шептал он, и его голос был густым от страсти. — Каждая капля пота, каждый стон, каждая мысль. Скажи это.
— Я… твоя… — выдохнула я, и это уже не было принуждением. Это была правда, выжженная в моей душе его телом.
Только тогда он начал двигаться. Длинные, медленные, выверенные толчки, которые задевали что-то глубоко внутри, что-то, о чем я не подозревала. Он не спешил. Он растягивал наслаждение, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр, каждую секунду этого соединения. Отражение в окне танцевало в такт нашим движениям — сплетенные тела, запрокинутая голова, его руки, впившиеся в мои бедра.
Он ускорился, когда почувствовал, что я снова близка. Его дыхание стало прерывистым, грубым у моего уха. Его пальцы сжали мой клитор, и этого было достаточно, чтобы сорвать меня в бездну. Конвульсии охватили тело, я кричала, вцепившись в кожу дивана, чувствуя, как он, с низким, победным стоном, изливается в меня, горячим и влажным.
Мы замерли, его тело тяжело лежало на моем, его дыхание выравнивалось. Он не выходил сразу, оставаясь внутри, как будто не желая прерывать связь. Его губы коснулись моего плеча.
—Хорошая девочка, — прошептал он. — Очень хорошая.
Эти слова, сказанные таким тоном, ударили по мне сильнее любого оргазма. Во мне что-то дрогнуло, расплавилось. Я закрыла глаза.
Через некоторое время он вышел, перевернул меня на спину. Его лицо было расслабленным, почти мягким в полумраке. Он смотрел на меня, его пальцы отодвинули прядь волос с моего лба.
—Устала?
Я кивнула,не в силах вымолвить ни слова.
Он поднялся, протянул мне руку.
—Пойдем. На этот раз — в постель. Нашу.
Нашу. Это слово прозвучало, как музыка. Он взял меня на руки — я уже не сопротивлялась, обвила его шею, прижалась лицом к его груди, вдыхая его запах, смешанный с нашими общими запахами.
Он пронес меня наверх, но не в «мою» комнату. Он открыл дверь в свою спальню. Она была еще больше, еще более аскетичной. Огромная кровать, низкая, почти на полу. И те же панорамные окна.
Он уложил меня на простыни, скользкие и прохладные, сам лег рядом и накрыл нас одеялом. И просто обнял. Крепко, по-хозяйски, прижав к себе так, что я чувствовала каждую линию его тела. Это был не просто секс. Это было обладание на другом, более глубоком уровне.
— Спи, — приказал он тихо, его губы коснулись моей макушки. — Завтра новый день. Новые правила.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к его сердцебиению, к его ровному дыханию. В странном, извращенном водовороте событий этого дня было одно четкое, неоспоримое чувство: я была в безопасности. В самой надежной, самой опасной и самой желанной тюрьме на свете. За стенами этого дома бушевал мир, но здесь, в его объятиях, было тихо. Было по-звериному просто.
И прежде чем сон сморил меня, я подумала, что, возможно, правила — не такая уж и высокая цена за это чувство. За эту безумную, порочную химию, которая оказалась единственным, что имело смысл в моей жизни.
Он уже спал, его рука тяжело лежала на моем бедре, заявляя права даже во сне. И я уснула, убаюканная этим владением.