Он вернулся поздно. Я услышала его шаги, тяжелые, усталые. Он вошел в гостиную, где я сидела у камина (ненастоящего, электрического, но дающего уютный свет). Он остановился в дверях, его взгляд скользнул по мне, по накрытому столу.
— Ждала? — спросил он, и в его голосе была та же усталость, что и в позе.
— Да. Ужин готов. И список составлен.
Он кивнул, подошел к камину, потянулся, и костяк его спины хрустнул.
— Переговоры были дерьмовыми, — сказал он неожиданно, откровенно. — Партнеры оказались мелкими жуликами. Пришлось рвать контракт.
Он говорил со мной как с… кем? Не с любовницей, не с рабыней. Как с человеком, который может это выслушать. Это было ново.
— Жаль, — осторожно сказала я.
— Не жаль. Лучше вовремя выявить, чем потом разгребать. — Он повернулся ко мне. — Покажи, что приготовила.
Ужин прошел в более спокойной, почти светской атмосфере. Он хвалил стейк, критиковал соус (справедливо), допил вино. Усталость понемногу сходила с его лица. А его взгляд становился все более пристальным, все более знакомым.
Когда мы допили кофе, он отодвинул чашку.
— Списки потом. Сейчас подойди сюда.
Я обошла стол. Он сидел, а я стояла перед ним. Он обхватил мои бедра, притянул к себе, уткнулся лицом в мой живот. Дышал глубоко, как будто вдыхал мой запах, чтобы смыть с себя грязь дня.
— Ты пахнешь домом, — пробормотал он, и его голос был глухим, приглушенным тканью моего платья. — Чем-то чистым. После всего этого дерьма…
Его руки стянули с меня платье, помогли ему упасть на пол. Он расстегнул свой ремень, не отпуская меня взглядом.
— Сегодня не будет уроков, — сказал он, и в его глазах горела простая, не замутненная властью жажда. — Сегодня я просто хочу тебя. Потому что ты — единственное сегодня, что было правильным.
Он поднялся, взял меня на руки и понес не наверх, а обратно к дивану у камина. Уложил на мягкую кожу. И его ласки в этот раз были другими. Не доминирующими, не обучающими. Они были… благодарными. Нет, не так. Они были утоляющими жажду. Его губы были нежными, его руки ласковыми. Он как будто искал в моем теле не подчинения, а утешения.
— Руслан… — прошептала я, когда его язык совершал медленный, сладостный путь между моих грудей.
— Молчи, — попросил он, и это была просьба, не приказ. — Просто будь.
Он вошел в меня медленно, с тихим стоном, который вырвался у нас обоих. И начал двигаться не в яростном ритме завоевания, а в глубоком, почти ленивом темпе, который растягивал наслаждение, превращая его в нечто томное, сладкое, бесконечное. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было привычной жесткости. Была усталость, была страсть, и было что-то еще… что-то ранимое, что он никогда не показывал.
— Обними меня, — выдохнул он, и я обвила его руками, прижала к себе, чувствуя, как бьется его сердце в унисон с моим.
Этот соитие было не битвой и не уроком. Это было бегство. Бегство для него — от мира, для меня — от самой себя, от страхов, от прошлого. Мы двигались в одном ритме, наше дыхание смешалось, наши тела стали одним целым, и в этот миг не было хозяина и собственности. Были просто мужчина и женщина, нашедшие друг в друге отдушину.
Когда он кончил, это было не с победным рыком, а с долгим, глубоким стоном, полным облегчения. Он рухнул на меня, его вес был не бременем, а защитой. Мы лежали так, и я гладила его влажные от пота волосы, его широкую спину.
Он заговорил первым, его голос был приглушен моей кожей.
— Эти фотографии… что ты о них думаешь?
Я замерла. Значит, он знал, что я их нашла. Или просто почувствовал.
— Я думаю… что ты тоже страдал тогда, — рискнула я сказать.
Он засмеялся, но смех был беззвучным, горьким.
— Страдал? Я сбежал, Оля. Как трус. Увидел, как он смотрит на тебя, как ты боишься его, и… сбежал. Потому что думал, что не имею права вмешиваться. Что дружба важнее. Идиот.
— А сейчас? — спросила я тихо.
— Сейчас я ничего не уступаю. Никому. И никогда. Ты поняла?
Он поднял голову, посмотрел на меня. И в его глазах снова была вся та власть, вся та уверенность, но теперь я видела за ними что-то еще. Боль. И ответственность.
— Да, — прошептала я. — Поняла.
Он снова опустил голову мне на грудь.
— Хорошо. Теперь спи. Завтра… завтра все начнется по-настоящему.
Но я не могла уснуть. Я лежала, ощущая вес его тела, слушая его ровное дыхание, и понимала, что попала в порочный, безумный круг. Ненависть и страсть. Жестокость и нежность. Боль прошлого и животная радость настоящего. Он был моей тюрьмой, моим спасителем, моим палачом и моим богом.