Мы играли. Он играл агрессивно, рискованно, жертвуя фигурами для далеко идущих комбинаций. Я играла осторожно, оборонительно. И проиграла. Быстро.
— Слишком много боишься, — сказал он, когда его король поставил мат моему. — Боишься потерять, поэтому не рискуешь выиграть. Еще партию.
Вторую партию я играла смелее. И снова проиграла, но уже на двадцатом ходу, а не на пятнадцатом.
— Лучше, — кивнул он. — Начинаешь видеть поле. Но все еще думаешь как жертва, а не как охотник.
Третья партия затянулась. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая танцующие тени на его сосредоточенное лицо. Я поймала его ферзя в ловушку, пожертвовав ладьей. Он замер, его глаза сузились, потом он медленно кивнул.
— Хороший ход. Неожиданный.
В конце концов, он все равно выиграл, но это была уже не бойня, а сложная, вымученная победа. Когда он объявил мат, он откинулся на спинку дивана, изучая меня.
— Есть потенциал. Научиться можешь.
— Учитель строгий, — позволила я себе слабую улыбку.
Он ответил улыбкой, но она быстро сошла с его лица. Он встал, подошел к камину, постоял, глядя на огонь.
— Подойди сюда.
Я подошла. Он повернулся, его лицо было серьезным.
— Сегодня ты показала, что можешь учиться. Можешь адаптироваться. Сейчас я покажу тебе нечто, чему научиться нельзя. Это можно только принять. Или отвергнуть.
Он взял мою руку, положил свою ладонь на ее тыльную сторону. Его пальцы сомкнулись вокруг моих.
— Я не буду сегодня приказывать. Я не буду ставить условия. Я просто покажу тебе, что я чувствую. А ты… делай что хочешь.
И он поцеловал меня. Но это был не поцелуй, к которому я привыкла. Он был медленным, бесконечно глубоким, исследующим. В нем не было требований, только вопрос. Его руки скользнули под мой халат, но не рвали его, а просто прикоснулись к коже, лаская ребра, спину, талию. Каждое прикосновение было вопросительным. Тебе это нравится? Ты хочешь этого?
Мое тело ответило раньше разума. Я прижалась к нему, открыла рот под его губами, позволила языку войти. Мягкий стон вырвался у меня из груди. Он подхватил его, как эхо, и его руки стали увереннее. Он снял с меня халат, позволил ему упасть на пол. Потом сбросил свою одежду. Мы стояли обнаженные перед огнем, и в этот раз не было борьбы за доминирование. Было только взаимное исследование.
Он опустился на колени, целуя мой живот, бедра, внутреннюю поверхность бедер. Его губы были горячими, влажными, бесконечно терпеливыми. Он заставлял меня ждать, но теперь это ожидание было наполнено не фрустрацией, а сладким, невыносимым предвкушением. Когда его язык коснулся самой чувствительной точки, я вскрикнула, схватившись за его волосы. Он не торопился, доводя до края и отступая, заставляя меня сходить с ума, шепча что-то непонятное, хриплое, против моей кожи.
— Руслан… пожалуйста… — взмолилась я, уже не в силах стоять.
— Проси правильно, — прошептал он, поднимая на меня глаза, полные огня и обещаний.
— Я хочу тебя… внутри… сейчас…
Он поднялся, взял меня на руки и уложил на мягкий ковер перед камином. Пламя освещало его лицо, делая его одновременно жестоким и прекрасным. Он вошел в меня одним плавным, глубоким движением, и мы оба застонали от совершенства этой полноты.
Он начал двигаться. Не в яростном ритме завоевателя, и не в ленивом темпе вчерашнего вечера. Это был танец. Сложный, синкопированный, где каждое движение было ответом на движение другого. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было привычной стены. Была уязвимость. Настоящая, пугающая. Он позволял мне видеть себя. Не владельца. Не мстителя. Просто мужчину. Того самого, с фотографии, который смотрел на меня голодными глазами и был слишком слаб, чтобы что-то сделать.
— Оля… — выдохнул он мое имя, и в нем была вся боль тех лет, вся ярость, вся страсть. — Ты даже не представляешь… как я тебя хотел… все эти годы…
Его признание, вырвавшееся в момент наивысшей близости, сломало последние преграды во мне. Я обняла его, прижала к себе, целуя его плечи, шею, губы.
— Я знала… я всегда чувствовала…
— Тогда почему не остановила? Почему вышла за него? — в его голосе прозвучала давняя, детская обида.
— Потому что ты ушел! — выкрикнула я, и слезы покатились по моим вискам. — Ты оставил меня с ним! Я думала, ты не хочешь меня!
Он замер, его лицо исказилось от боли. Потом он закрыл глаза, прижался лбом к моему плечу.
— Моя вина. Вся моя. И теперь я исправляю ее. Так, как умею.
Он снова начал двигаться, но теперь его толчки были отчаянными, почти отчаянными, как будто он пытался физически стереть те годы, то предательство. Я отвечала ему с той же яростью, цепляясь за него ногами, впиваясь ногтями в спину, пытаясь слиться с ним в одно целое, чтобы больше никогда не разлучаться.