— Повернись.
Я повернулась спиной к нему. Его пальцы нашли крошечную молнию на спинке платья и медленно, очень медленно стали ее опускать. Шелк расходился, обнажая кожу позвонок за позвонком. Он наклонился, и его губы коснулись каждого освобожденного участка кожи. Я дрожала, опершись о косяк двери в ванную, уже не в силах стоять ровно.
Когда платье упало к моим ногам, он повернул меня к себе. Я стояла перед ним в одних только туфлях на высоком каблуке и черном кружевном белье, которое он купил днем и о котором я забыла. Он смотрел, его глаза горели в полумраке.
— Идеально. Теперь моя очередь.
Он снял пиджак, рубашку, все остальное. И подошел. Не для того, чтобы взять. Чтобы показать.
Он опустился на колени и языком, только языком, довел меня до дикого, содрогающего оргазма прямо там, где я стояла. Потом поднял меня, уложил на край кровати, вошел в меня стоя, держа мои ноги в туфлях на своих плечах. Это было владение, празднование, утверждение. Каждый толчок был гимном его силе и моей покорности. Мы не разговаривали. Звучали только наши стоны, хриплое дыхание, шуршание шелковых простыней.
Когда все кончилось, и он рухнул рядом, тяжело дыша, я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как с меня стекает пот, как из меня вытекает он. На мне все еще были туфли.
— Сегодняшний день, — прошептал он в темноте, — был для того, чтобы ты поняла. Ты можешь принадлежать этому миру. Но только если принадлежишь мне. Это не цепь, Оля. Это твой щит. И твоя корона. Спи. Завтра… завтра будет новый день.
И я уснула, все еще в туфлях на шпильках, в его объятиях, пахнущая им, дорогим вином и грехом. И понимала, что он прав. Этот порочный, ослепительный мир был мне доступен только через него. И в этом не было рабства. Была странная, извращенная свобода. Свобода быть только собой — его Олей.
Глава 8. Ожоги прошлого
Я проснулась от странного ощущения пустоты. Его не было рядом. Его сторона кровати была остывшей, простыни смяты. Лунный свет уже сменился серым, неприветливым рассветом зимнего дня. Я прислушалась. В доме царила абсолютная, звенящая тишина.
Внезапное чувство тревоги, острое и безосновательное, сжало мне горло. Я накинула его халат, который валялся на полу, и вышла в коридор. Дом был пуст. Не в смысле отсутствия мебели — в смысле энергии. Та живая, властная сила, которая всегда ощущалась в его стенах, будто испарилась.
Спустившись вниз, я увидела на кухонном острове записку, приколотую под тяжелой хрустальной пепельницей. Его почерк, размашистый, агрессивный.
«Срочный отъезд. Дела в Минске. Вернусь через три дня. Не выходи за территорию. Прислуга будет приезжать утром и вечером. Списки для закупок на столе. Не скучай.»
Просто. Сухо. Делово. Ни «Оля», ни «береги себя». Просто приказ. Три дня. Семьдесят два часа. Впервые за все время он оставлял меня одну надолго.
Сначала я почувствовала облегчение. Свободу дышать, не оглядываясь на его реакцию. Потом пришла пустота, как после отмены сильнодействующего наркотика. И лишь потом, медленно, подполз страх. Что если он не вернется? Что если это конец его игры? Что если Леня… Нет. Нельзя было думать о Лене.
Первый день прошел в лихорадочной активности. Я выполнила все его указания: составила подробные списки, проверила запасы, перебрала гардеробную. Вечером приехала уборщица, тихая женщина по имени Галина, которая не задавала лишних вопросов. Она приготовила ужин, который я ела в одиночестве за огромным столом, глядя в темнеющее окно.
Ночь была худшей. Я легла в свою комнату, не в нашу общую. Почувствовала себя предательницей, но не могла заставить себя лечь в его постель одну. Я ворочалась, прислушиваясь к каждому шороху. Лес за окном, обычно умиротворяющий, теперь казался полным угроз. Ветер выл в трубах, ветки скребли по стеклу. Я проснулась среди ночи от собственного крика, мне приснилось, что Леня стоит в дверях, а Руслан уходит, не оборачиваясь.
Утро второго дня я встретила с красными от бессонницы глазами. Я попыталась утопить тревогу в физической активности: час на беговой дорожке, плавание до изнеможения в ледяной воде бассейна. Не помогло. Его отсутствие было физической болью, ноющей и постоянной.
Я бродила по дому как призрак. Зашла в его кабинет на первом этаже — комнату, куда он редко меня пускал. Здесь пахло им особенно сильно — кожей, древесиной, дорогим табаком. На столе лежали папки, ноутбук был закрыт. Я не стала ничего трогать. Но мой взгляд упал на старую, потертую фотографию в простой рамке, стоявшую на полке за его креслом. На ней была его мать, я узнала ее по рассказам давних лет. И он, лет десяти, с серьезным, не по-детски суровым лицом, уже несущим отпечаток той тяжелой жизни, из которой он вырвался. Рядом с фотографией лежала старая, поцарапанная гитара. Я не знала, что он играет.