Он был сильнее, крупнее. Он навалился на меня, схватил за плечи, тряхнул. Задыхаясь от ужаса и отвращения, я вырвалась, отлетела к консоли. Моя рука нащупала первый попавшийся тяжелый предмет — ту самую хрустальную пепельницу, под которой лежала записка Руслана. Я не думала. Инстинкт самосохранения был сильнее. Я изо всех сил швырнула ее в Леню.
Она угодила ему в плечо, не сильно, но он взвыл от боли и ярости.
— Ты… ты тварь!
Он снова пошел на меня. И в этот момент из глубины дома раздался голос. Низкий, тихий, но прорезавший воздух, как лезвие.
— Следующий шаг — и ты останешься без ноги.
Мы оба замерли. В дверном проеме, ведущем из кабинета в прихожую, стоял Руслан. Он был в том же костюме, что и три дня назад, помятом, лицо заросло темной щетиной. Глаза его были красными от усталости, но в них горел такой холодный, абсолютный адский огонь, что по телу пробежали ледяные мурашки. В его руке, опущенной вдоль тела, он держал тяжелый, полированный бейсбольный бит. Не для игры. Инструмент.
— Рус… Руслан… — Леня попятился, его пьяная бравада мгновенно испарилась, сменившись животным страхом. — Я… я просто…
— Я слышал, что ты «просто», — Руслан сделал шаг вперед, и его движение было плавным, смертоносным, как у большого хищника. Его взгляд скользнул по мне, на долю секунды задержался, оценивая, цела ли. Потом вернулся к Леню. — Ты нарушил три границы. Мою территорию. Мой покой. И тронул то, что принадлежит мне.
Леня, бледный как полотно, продолжал пятиться к двери.
— Я ухожу… просто уйду…
— Слишком поздно, — сказал Руслан тихо. — Ты сделал выбор. Когда подписывал бумаги. Когда проиграл ее в карты. Когда решил, что у тебя еще есть права. Ты ошибся.
Он был уже в метре от Лени. Леня вскрикнул, развернулся, попытался выбежать в открытую дверь. Руслан двинулся молниеносно. Не битой. Свободной рукой. Он схватил Леню за воротник пальто, резко дернул на себя и с силой, от которой захватило дух, ударил его головой о массивный дверной косяк. Раздался глухой, кошмарный стук. Леня осел на пол без звука, без сознания.
Тишина. Только тяжелое дыхание Руслана и мое собственное, срывающееся на рыдания. Он бросил биту, она с грохотом покатилась по полу. Он подошел ко мне. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря.
— Тронул тебя? — спросил он хрипло.
Я, не в силах вымолвить ни слова, покачала головой.
— Хорошо.
Он наклонился, подхватил бесчувственное тело Лени, как мешок с картошкой, и выволок его за порог. Я слышала, как он что-то бормочет по телефону, стоя на крыльце: «…да, здесь. Уберите. И чтобы больше никогда. Да, любую цену».
Потом он вернулся, захлопнул дверь, повернул замок. Он стоял ко мне спиной, его плечи напряжены. Потом он медленно обернулся.
И я увидела не просто гнев. Я увидела страх. Настоящий, дикий, животный страх в его глазах. Не за себя. За меня.
— Боже, Оля… — он выдохнул мое имя, и его голос сломался. В два шага он оказался рядом, его руки схватили меня за лицо, больно, отчаянно. — Если бы я опоздал… если бы он…
— Ты приехал… — прошептала я, и слезы, наконец, хлынули потоком. — Ты приехал…
Он притянул меня к себе, обхватил так крепко, что ребра затрещали. Он дрожал. Весь, этот огромный, несокрушимый мужчина дрожал, как в лихорадке.
— Я почувствовал… — он бормотал в мои волосы. — Черт возьми, я в аэропорту, сажусь в самолет, и у меня сердце выскакивает. Чувствую — что-то не так. Сел в первую попавшуюся машину и гнал сюда как угорелый. Боже… если бы…
Он отстранился, его руки снова поднялись к моему лицу, но теперь его прикосновения были бесконечно нежными.
— Ты ранена? Он тебя не ударил?
— Нет… нет… я просто испугалась…
— Хорошая девочка, — он прошептал, и его губы прижались к моему лбу. — Хорошая, сильная девочка. Ты бросила в него пепельницей.
Он засмеялся, коротко, истерично, и снова прижал к себе.
— Больше никогда. Никогда не оставлю тебя одну. Ни на час. Клянусь.
Он поднял меня на руки и понес наверх. Не в спальню. В ванную. Он включил душ, горячий, почти обжигающий, и вошел туда со мной, полностью одетый. Вода хлынула на нас, смывая с него дорожную пыль, а с меня — следы страха и слез. Он срывал с меня футболку, с себя — мокрую одежду, все еще прижимая к себе, как будто боялся, что я растворюсь.
Под струями воды он целовал меня. Безумно, отчаянно, с той же яростью, с какой только что бил Леню. Но в этих поцелуях не было злобы. Была благодарность. Благодарность за то, что я цела. Его руки скользили по моему телу, не как владельца, а как человека, заново открывающего драгоценность, которую чуть не потерял.