Я не думала. Я чувствовала. И чувства были сильнее любых умных слов из интернета.
Я не пошла к двери. Я сделала шаг к нему. Потом еще один. И упала перед ним на колени. Не в позе покорности рабыни. В позе отчаяния того, кто нашел свою пристань и боится ее потерять.
— Я не хочу уходить, — прошептала я, цепляясь за его брюки. — Я не хочу свободы без тебя. Это не болезнь. Это… я не знаю, что это. Но без тебя меня нет. Совсем нет.
Он замер. Потом медленно, будто со скрипом, опустился передо мной на колени. Его руки подняли мое лицо.
— Даже после всего, что она сказала? Даже после того, как ты сама искала подтверждения, что ты жертва?
— Она не знает тебя. Не знает нас. Она видит только клетку. А я… я вижу тебя внутри нее. И себя — с тобой.
Слезы текли по его щекам. Впервые я видела, как он плачет. Беззвучно, содрогаясь.
— Черт возьми, Оля… ты сводишь меня с ума. Ты разбиваешь меня на куски.
— Мы разбиваем друг друга, — выдохнула я. — Чтобы собрать заново. Вместе.
Он притянул меня к себе, и мы сидели на полу кабинета, два сломленных, запутавшихся человека, нашедших друг в друге и ад, и рай. Его поцелуй был соленым от слез, горьким от боли и бесконечно сладким от обретенной правды.
Позже, уже в темноте спальни, когда мы лежали, прижавшись друг к другу, он спросил:
— Что нам теперь делать?
— Жить, — ответила я. — Просто жить. Со всеми нашими трещинами и демонами.
— А подруга? Адвокаты?
— Я позвоню Алине завтра. Скажу, что остаюсь. По своей воле. Что я… нашла то, что искала. Даже если это выглядит со стороны как сумасшествие.
— Это и есть сумасшествие, — прошептал он, целуя мою макушку. — Наше общее, безумное сумасшествие. И я ни за что его не променяю.
И в эту ночь наша страсть была не огнем, а чем-то более глубоким, более пронзительным. Это было проникновение в самую суть, в самые темные и самые светлые уголки наших душ. Мы не занимались сексом. Мы заключали новый договор. Не между хозяином и собственностью. Между двумя половинками одного целого, которые наконец-то признали: их пороки и их исцеление — в друг друге. Трещина, появившаяся сегодня, не разломила нас. Она показала, что мы — не монолит. Мы — два хрупких, поврежденных сосуда, которые держатся вместе, потому что врозь они представляют собой лишь груду острых осколков.
А утром, когда я позвонила Алине и сказала, что остаюсь, в ее голосе была лишь грусть и принятие.
— Ладно, Олька. Если ты счастлива… или то, что ты считаешь счастьем. Но помни — дверь у меня всегда открыта.
Я повесила трубку и посмотрела на Руслана, который стоял в дверях, слушая. Он протянул руку.
— Пойдем. Сегодня я научу тебя играть на гитаре.
И это было самым неожиданным и самым правильным началом нового дня. Дня, когда мы перестали быть просто тюремщиком и пленницей. Мы стали сообщниками. В собственном безумии. В собственной, единственно возможной для нас любви.
Глава 10. Исход
Зима, которая казалась вечной, начала сдавать позиции. Из-под грязного, осевшего снега на солнечных склонах у дома проглядывали робкие проталины. Воздух все еще был колючим, но в нем уже витало обещание оттепели. Как и в нас.
Дни после разговора с Алиной текли по новому руслу. Трещина, возникшая между нами, не затянулась — она осталась, как шрам, напоминая о боли и об исцелении. Но она больше не болела. Она была частью нашего ландшафта.
Руслан действительно начал учить меня играть на гитаре. По вечерам, после его работы и моих домашних дел, мы спускались в его кабинет. Он садился в свое кресло, я — на мягкий ковер у его ног, и его большие, сильные руки ложились поверх моих, направляя пальцы по ладам. Он был удивительно терпеливым учителем. Его низкий голос ворчал у меня над ухом: «Не дави. Чувствуй струну. Слушай звук». И запах его кожи, его дыхание на моей шее были слаще любой музыки.
Иногда, устав от неуклюжих аккордов, он забирал гитару и играл сам. Что-то старинное, блюзовое, грустное и прекрасное. Он играл с закрытыми глазами, и в эти минуты он был самым уязвимым, самым настоящим. Я сидела, обхватив колени, и просто смотрела на него, чувствуя, как что-то огромное и нежное распирает грудь.
Однажды, когда он играл, я положила руку ему на колено. Он открыл глаза, взгляд его был задумчивым, далеким.
— Этому меня научил дед, — сказал он неожиданно. — В деревне. Когда мать работала на трех работах, а я был предоставлен сам себе. Гитара и его истории о войне — вот и все мое детство.
— Ты никогда не рассказывал, — прошептала я.
— Не о чем было рассказывать. Бедность, грязь, чувство, что ты — мусор под ногами у этого города. Пока я не понял одну вещь: сила — единственная валюта, которая здесь котируется. И я стал сильным. Любой ценой.