Он отложил гитару, взял мою руку, прижал ладонь к своей щеке.
— А потом я встретил тебя. И Леню. И вы были из другого мира. Чистые, светлые, с деньгами и будущим. И ты… ты смотрела на меня не как на грязь. А как на… человека. Это свело меня с ума. И испугало. Поэтому я сбежал. Потому что думал, что никогда не смогу дать тебе того, что можешь дать он. Деньги, статус, безопасность.
— А теперь даешь, — сказала я.
— Теперь я есть деньги, статус и безопасность, — поправил он горько. — И я купил тебя ими. Полный круг.
Я встала на колени перед ним, взяла его лицо в руки.
— Ты не купил меня. Ты выкупил меня из той жизни. И дал мне эту. Где есть музыка. И твои руки. И твои глаза, когда ты играешь. Этого не купить ни за какие деньги.
Он смотрел на меня, и в его глазах таял лед, который, казалось, никогда не растает. Он потянул меня к себе и поцеловал. Это был поцелуй благодарности. Поцелуй признания. Поцелуй двух израненных душ, нашедших, наконец, общий язык.
Наши ночи тоже изменились. Исчезли «уроки», исчезла жесткая диктатура в постели. Появилась… игра. Исследование. Он по-прежнему был властным, требовательным, но теперь его требования были приглашением к совместному полету, а не приказом к подчинению.
Как-то вечером, после ужина, он привел меня в спа-зону к бассейну. Вода была теплой, пар стелился над гладью. Он развернул меня спиной к себе, стоя по грудь в воде, и начал медленно, с бесконечной тщательностью, мыть мне спину. Губкой, намыленной дорогим, пахнущим сандалом мылом. Его движения были ритуальными, почти священными. Потом он повернул меня, и губка скользнула по груди, животу, ниже. Я стояла, опершись о мраморный край бассейна, закрыв глаза, отдаваясь этому омовению, которое было сильнее любого секса.
— Ты прекрасна, — прошептал он, его губы коснулись моего влажного плеча. — Каждый сантиметр. И он принадлежит мне. Но теперь… теперь и я принадлежу тебе. Ты это чувствуешь?
Я кивнула, не в силах говорить. Он поднял меня, посадил на край бассейна, сам оставаясь в воде. И преклонил передо мной колени. Не в позе подчинения. В позе поклонения. Его губы, его язык, его руки воздали мне такую дань, что я плакала, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, чувствуя, как мир сужается до точки соединения наших тел. А потом он вошел в меня, стоя в воде, держа на весу, и наше отражение в темной воде разбивалось и сливалось в такт нашим движениям. Это была не близость. Это было таинство.
Через несколько дней утром меня тошнило. Сначала я подумала о несвежих продуктах, потом о стрессе. Но когда это повторилось на следующее утро, в моей голове щелкнуло. Я замерла посреди кухни, подсчитывая в уме даты. Месячные. Их не было. Уже больше шести недель.
Ледяной ужас и дикая, запретная надежда скрутили мне живот в тугой узел. Нет. Не может быть. Он говорил о ребенке. Требовал его. Но так скоро? И что, если… что если это ошибка? Что, если это не его? Нет, это невозможно. После Лени прошло достаточно времени. Это его. Должно быть его.
Я ничего не сказала ему. Я боялась. Боялась его реакции — не той яростной, притяжательной радости, которую он демонстрировал раньше, а чего-то другого. Боялась, что это изменит хрупкое равновесие, которое мы нашли. Боялась… что это ставит окончательную, жирную точку. Конец одной жизни и начало другой. Настоящей.
Я выдержала три дня. Три дня тайных подсчетов, прислушивания к телу, панических поисков симптомов в интернете. На четвертый день, когда он ушел в свой импровизированный офис, я позвонила врачу — гинекологу из частной клиники, номер которой был в моем новом телефоне, «на всякий случай». Записалась на прием на завтра. Сказала, что приедет муж.
Вечером того же дня Руслан был особенно нежен. Мы лежали на большом диване в гостиной, я — спиной к нему, он — обняв меня, его ладонь лежала у меня на животе. Его пальцы нежно водили по коже под моей футболкой.
— Что-то ты сегодня тихая, — заметил он, его губы коснулись моего уха. — Переживаешь из-за чего-то?
— Нет… просто задумалась.
— О чем?
Я молчала, прижавшись к нему. Его рука на животе стала тяжелее, как будто он чувствовал что-то.
— Оля. Смотри на меня.