Он перевернул меня на спину, навис надо мной, опершись на локти. Его глаза изучали мое лицо.
— Ты что-то скрываешь. После всего, что было… ты все еще боишься мне доверять?
— Не боюсь. Просто… не знаю, как сказать.
— Говори прямо. Как всегда. Правду.
Я глубоко вдохнула, глядя в его темные, серьезные глаза.
— Завтра нам нужно съездить в город. К врачу.
Он замер. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в его глазах промелькнула молния — ослепительная, дикая.
— К какому врачу? — спросил он очень тихо.
— К гинекологу.
Тишина растянулась. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я видела, как в его взгляде сменяются эмоции: шок, неверие, надежда, страх, и наконец — всепоглощающая, первобытная ярость, но не на меня. На судьбу. На возможность того, что это ошибка, шутка, мираж.
— Ты… ты уверена? — его голос сорвался, стал хриплым.
— Нет. Не уверена. Поэтому и нужно к врачу. Но… я опоздала. И меня тошнит по утрам.
Он закрыл глаза, тяжело выдохнул. Потом снова открыл их. И в них уже была только та самая, знакомая, железная решимость.
— Во сколько прием?
На следующий день в клинике царила стерильная, дорогая тишина. Руслан сидел рядом в приемной, сжимая мою руку так крепко, что кости хрустели. Он был бледен, его челюсть напряжена. Он выглядел так, будто шел не на медицинский осмотр, а на поле битвы.
Врач, немолодая, опытная женщина с добрыми глазами, все поняла с первого взгляда. УЗИ подтвердило то, что мы оба уже знали в глубине души. Маленькая, пульсирующая точка на экране. Сердцебиение. Наше.
Я плакала. Тихими, счастливыми слезами. Руслан стоял рядом, смотрел на экран, и его лицо было каменным. Потом он медленно опустился на колени рядом с кушеткой, на которой я лежала, и прижал лоб к моей руке. Его плечи содрогнулись один раз, мощно, как от удара.
Врач тактично вышла, оставив нас одних. Я гладила его волосы, его сведенные судорогой плечи.
— Руслан… все хорошо. Посмотри, какой он маленький. Наше чудо.
Он поднял голову. Его глаза были красными, полными слез, которые он не выпускал наружу.
— Твое чудо, — поправил он хрипло. — Ты сделала это. Ты… — он замолчал, не в силах подобрать слова. Потом встал, наклонился надо мной и поцеловал. Долго, глубоко, со всей той невысказанной нежностью и благодарностью, которая переполняла его.
Дорога домой прошла в ошеломленном молчании. Он вел машину одной рукой, другая лежала у меня на животе, как будто он уже мог чувствовать то, что было внутри. Дома он провел меня прямо в спальню, уложил на кровать, как хрустальную вазу, и сел рядом, просто глядя на меня.
— Я не знаю, как это делать, — признался он наконец, и в его голосе была детская растерянность. — Я знаю, как завоевывать. Как разрушать и строить. Как владеть. Но как… быть отцом? Как защитить его? Тебя вдвойне?
— Научимся, — сказала я, улыбаясь сквозь слезы. — Вместе. Как всему остальному.
Он кивнул, но в его глазах был страх. Настоящий, глубокий страх. Страх человека, который получил в собственность самое ценное и самое хрупкое в мире и теперь боялся сделать неверный шаг.
Вечером он не стал зажигать камин. Он зажег все свечи, какие нашел в доме, и устроил на полу в гостиной импровизированный пикник — с фруктами, сыром, виноградным соком для меня. Мы сидели в круге из мерцающего света, и он говорил. Говорил о своем детстве без отца. О своей решимости быть другим. О страхах, которые теперь казались ему мелкими по сравнению с этим.
— Я построю для него мир, — сказал он, глядя на пламя свечи. — Мир, в котором он никогда не будет бояться. В котором у него будет все. И в котором он будет знать, что его отец… что его отец будет рядом. Всегда.
— А мама? — тихо спросила я.
Он перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая, дикая нежность.
— Его мама — самое сильное и прекрасное существо на свете. И она будет всегда под моей защитой. Под нашей защитой. Он научит меня быть мягким. А я… я научу его быть сильным.
Он переместился ко мне, уложил меня на мягкие подушки, лег рядом и положил свою большую ладонь мне на еще плоский живот.
— Привет, малыш, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Это твой папа. Я… я буду стараться. Обещаю.
И в этот момент что-то окончательно перевернулось внутри. Все игры во власть, все войны за обладание, вся боль прошлого — все это растворилось перед лицом этого крошечного будущего. Мы больше не были охотником и добычей, хозяином и собственностью. Мы были просто двумя людьми, которые случайно создали новую жизнь и теперь должны были стать для нее всем.
Позже, в постели, он любил меня с такой осторожностью и благоговением, будто я была сделана из стекла. Его поцелуи были бездонными, его прикосновения — молитвой. И когда мы достигли пика, это было не взрывом страсти, а медленным, торжественным слиянием, как будто мы клялись друг другу в верности на этом новом, неведомом пути.