— Я люблю тебя, — выдохнул он в темноте, и это были не слова страсти, а констатация факта, простого и неоспоримого, как закон физики. — Больше жизни. Больше себя.
— И я тебя, — ответила я, и это была правда, выстраданная, выжженная в душе огнем нашей сложной, порочной и прекрасной истории. — Всегда.
Мы лежали, сплетенные воедино, его рука на моем животе, и слушали тишину, которая теперь была наполнена новым смыслом — тихим, настойчивым стуком второго сердца. Исход нашей войны оказался не победой и не поражением. Он оказался миром. Хрупким, новым, но нашим. И в этом мире было место не только для страсти и боли, но и для этой новой, невероятной нежности. И для маленького, еще не рожденного будущего, которое навсегда связало нас не цепями власти, а невидимой, нерушимой нитью крови и любви.
За окном, в кромешной тьме зимней ночи, упала звезда. Но мы ее не видели. Мы видели только друг друга. И начало всего.
Глава 11. Перерождение
Беременность стала нашей новой вселенной. Она сместила оси, переписала правила, заставила дышать по-новому — медленнее, глубже, с постоянной оглядкой на маленькое чудо, растущее внутри меня.
Руслан превратился из хищника в сверхбдительного стража. Его властность никуда не делась, она просто сменила вектор. Теперь она была направлена не на подчинение меня, а на создание идеальной, стерильной, безопасной оболочки вокруг нас. Он нанял личного врача, который приезжал раз в неделю. Диетолога, расписавшего мне питание по часам. Он сам изучал горы литературы о беременности, и вечера у камина теперь часто проходили под его монотонный голос, читающий вслух о развитии плода по неделям.
— Слушай, — говорил он, укладывая мои ноги себе на колени и начиная их массировать (отеки стали моим проклятием во втором триместре). — На двадцать первой неделе у него уже формируются вкусовые рецепторы. Он может чувствовать вкус амниотической жидкости. Значит, то, что ты ешь… это его первый опыт вкуса.
Он говорил «он». Мы не знали пола, но он уже решил — будет сын. Наследник. Продолжатель. Я не спорила. Мне нравилось, как это звучало на его языке — «мой сын».
Его прикосновения стали другим видом разговора. Теперь они были диалогом втроем. Когда его рука лежала на моем округлившемся животе, и он чувствовал легкий толчок изнутри, его лицо озарялось таким благоговейным изумлением, что у меня щемило сердце. Он мог часами лежать, прижав ухо к моей коже, слушая то, что услышать было невозможно, и шептать что-то тайное, только для них двоих.
Но не все было идиллией. Гормоны играли со мной злые шутки. Приступы беспричинной паники, слезливость, вспышки раздражительности. Однажды вечером, когда он в очередной раз поправил температуру в бассейне («Холодно для тебя»), я взорвалась.
— Хватит! — крикнула я, швырнув книгу, которую читала. — Я не хрустальная ваза! Я не сломаюсь от глотка прохладной воды или от того, что пройдусь по лестнице вместо лифта! Ты душишь меня своей заботой!
Он замер, книга шлепнулась о пол. Его лицо стало непроницаемым.
— Я забочусь о тебе. О нашем сыне.
— Это не забота! Это контроль! Тот же самый, что был раньше, только под другим соусом! Я задыхаюсь, Руслан!
Он медленно подошел, поднял книгу, положил на стол. Его движения были слишком сдержанными.
— Что ты хочешь? — спросил он тихо, но в его голосе было напряжение туго натянутой струны.
— Я хочу чувствовать себя живой! Хочу принимать решения! Хочу… не знаю, съесть мороженого, даже если диетолог сказал, что там слишком много сахара! Хочу пойти погулять в лес одна, без твоих охранников, которые прячутся за каждым деревом!
Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Страх против разума. Инстинкт собственника против зарождающегося уважения к матери его ребенка.
— Хорошо, — сказал он наконец, выдохнув. — Погода сегодня мягкая. Одевайся тепло. Гуляй час. Охрана будет на периметре, но не рядом. А мороженое… — он тяжело вздохнул, как будто соглашаясь на что-то чудовищное, — …поедим вместе. Один шарик. И только потому, что врач сказал, что настроение матери важнее диеты.
Это была маленькая победа. Но какая сладкая. Мы ели мороженое на балконе, завернувшись в один плед, и он смотрел, как я наслаждаюсь каждым кусочком, с таким выражением, будто я совершаю что-то героически рискованное. А потом смеялся, когда я, закончив, облизнула ложку и украдкой потянулась к его порции.
Наша сексуальная жизнь тоже претерпела метаморфозы. Его желание ко мне, и без того пламенное, в свете беременности обрело новые, невероятные оттенки. Он был одержим моим меняющимся телом. Его восхищали округлившиеся формы, повышенная чувствительность, та особая, бархатистая мягкость кожи.