Однажды ночью, когда я не могла уснуть из-за активных шевелений, он разбудил от легкого прикосновения к плечу.
— Не спится?
— Он танцует там что-то невообразимое.
— Покажи.
Я взяла его руку, приложила к тому месту на животе, где только что был ощутимый толчок. Мы ждали. И вот — сильный, уверенный удар прямо под его ладонью. Руслан ахнул, как будто его ударили током.
— Боже… он сильный.
— Как отец, — улыбнулась я.
Он наклонился и поцеловал мой живот там, где только что почувствовал движение. Потом его поцелуи поползли выше. Медленно, благоговейно. К каждому растяжке, каждому новому изгибу он относился как к драгоценности. Он целовал мою грудь, ставшую тяжелой и чувствительной, и тихие стоны, которые вырывались у меня, сводили его с ума.
— Ты не представляешь, как ты прекрасна сейчас, — шептал он, его губы скользили по моей шее. — Ты как… богиня плодородия. Вся мощь жизни сосредоточена в тебе.
Он любил меня в те ночи с невероятной, почти пугающей нежностью. Каждое движение было выверено, чтобы не причинить дискомфорта. Он находил новые позы, удобные для моего изменившегося тела, и в каждой из них я чувствовала себя не объектом, а центром вселенной, вокруг которой вращается он и наше дитя. Его ласки стали длиннее, глубже, более осознанными. Он как будто впитывал каждое мое дыхание, каждый стон, каждую дрожь, чтобы сохранить в памяти навсегда.
А после, когда мы лежали, сплетенные воедино, он говорил с моим животом. Рассказывал о своем дне, о планах на будущее, о том, как он построит для него дом на море, научит его плавать, драться, играть на гитаре. Он просил у него прощения за свои ошибки, еще не совершенные, и обещал быть лучше. И я плакала тихими, счастливыми слезами, слушая, как этот сильный, жестокий, сложный мужчина сдает все свои крепости перед крошечным, еще не рожденным существом.
На восьмом месяце случился кризис. Не медицинский — эмоциональный. Меня накрыла волна сомнений. А что, если я буду плохой матерью? А что, если все это — дом, Руслан, эта новая жизнь — просто красивая иллюзия, которая рухнет, как только появится реальный ребенок с его криками, бессонными ночами и требованием всего моего времени?
Я замкнулась. Перестала разговаривать, часами смотрела в одну точку. Руслан сначала пытался вывести меня «силой» — требовал ответов, злился. Потом, увидев, что это не работает, запаниковал по-настоящему. Он вызвал врача, психолога. Но я отказывалась с ними разговаривать.
Однажды ночью, когда я лежала, уставившись в потолок, он пришел не с приказом и не с уговорами. Он пришел с гитарой. Сел на пол у кровати, спиной ко мне, и начал играть. Ту самую, грустную блюзовую мелодию, которую играл его дед. Он играл долго, тихо, пока музыка не заполнила комнату, не просочилась сквозь стены моего оцепенения.
Потом он запел. Голос у него был низкий, не поставленный, но удивительно искренний. Он пел не о любви, а о страхе. О страхе мужчины, который всю жизнь полагался только на силу, и теперь стоит перед чем-то, что сильнее не сломить.
«...И вот она пришла, тихая и хрупкая, и разбила все мои доспехи одним взглядом. И я стою голый перед будущим, не зная, как его удержать, как не уронить...»
Я повернулась на бок, смотря на его широкую спину, сгорбленную над гитарой. Слезы текли по моим вискам и впитывались в подушку. Он закончил, и тишина снова повисла в комнате, но теперь она была другой — очищенной, честной.
— Я тоже боюсь, — прошептал я в темноту.
Он обернулся. В свете ночника его лицо было изможденным, усталым.
— Я знаю, — сказал он просто. — И это нормально. Потому что если бы мы не боялись, значит, нам было бы все равно. А нам… нам не все равно. Мы вложили в это слишком много. Все, что у нас есть.
Он отложил гитару, подошел, лег рядом, обнял меня, прижав к своей груди так, чтобы мой живот был между нами, как наш общий щит.
— Мы справимся, Оля. Потому что у нас нет выбора. Потому что это — наше. Наше продолжение. Наш шанс все сделать правильно. Мы будем ошибаться. Мы будем ссориться. Мы будем уставать до чертиков. Но мы будем вместе. Все трое. И это — единственное, что имеет значение.
Его слова, его признание в собственном страхе, сломали дамбу внутри меня. Я разрыдалась. Не тихо, а навзрыд, всеми накопившимися страхами и сомнениями. Он держал меня, качал, как ребенка, и шептал бессвязные слова утешения, и его собственная щека была мокрой.