После той ночи что-то окончательно улеглось. Мы больше не играли в идеальную семью. Мы стали готовиться к реальности. Вместе ходили на курсы для будущих родителей, где этот грозный Руслан с трепетом учился пеленать куклу, а я, краснея, осваивала дыхательные техники. Мы вместе красили детскую — он выбрал темно-синий, «мужской цвет», я настаивала на нейтральном салатовом. В итоге стены стали цвета морской волны — компромисс.
И в последние недели наша близость стала камертоном, настраивающим нас на грядущие перемены. Это уже не была страсть в чистом виде. Это был ритуал соединения, прощания с нашей жизнью вдвоем и подготовки к жизни втроем. Его любовь была медленной, глубокой, полной такого трепета и нежности, что я чувствовала себя самым защищенным существом на планете. Он целовал мой живот, шепча: «Скоро, сынок. Скоро мы встретимся. Дай маме сил».
И в одну из таких ночей, когда после особенно нежного соития мы лежали, прислушиваясь к тишине, он сказал:
— Я купил остров.
Я подняла голову, удивленно глядя на него.
— Что?
— Небольшой. В Греции. Там уже строится дом. С садом, с пляжем, с пристанью. Чтобы он мог расти на солнце, у моря. Чтобы у него было место бегать. И чтобы мы… чтобы у нас было место скрыться ото всего. Всех. Наша крепость.
Это было безумием. Самой дорогой, самой роскошной игрушкой для будущего сына. Но в его глазах, когда он говорил об этом, не было бахвальства. Была мечта. Мечта о том идеальном, безопасном мире, который он так и не получил в детстве и который был готов создать для своего ребенка.
— Мы назовем его Александр, — сказал он вдруг. — В честь моего деда. Того, кто научил меня играть. Он был сильным. И добрым. Каким должен быть мужчина.
Александр. Имя легло на сердце тепло и твердо. Я кивнула.
— Саша. Да. Хорошее имя.
Он улыбнулся, той редкой, беззащитной улыбкой, которая была только моей и, скоро, нашего сына. Он положил руку мне на живот, и как будто в ответ, изнутри последовал сильный, уверенный толчок. Мы замерли, глядя друг на друга.
— Он согласен, — прошептал Руслан, и в его голосе прозвучало что-то вроде благоговейного ужаса и безграничной гордости.
И в этот момент я поняла, что наше перерождение завершено. Мы больше не те люди, что встретились в дверях дома Лени. Мы прошли через огонь страсти, ненависти, боли и исцеления. И вышли из этого пламени другими — сплавленными, закаленными, готовыми не просто владеть друг другом, а нести общую ношу. Ношу любви, страха, ответственности и бесконечного, трепетного ожидания чуда, которое уже стучалось в нашу жизнь, требуя впустить.
И мы были готовы.
Глава 12. Первый крик
Вода в бассейне была теплой, как парное молоко. Я плавала медленно, лениво, ощущая, как вода поддерживает мое отяжелевшее тело. На календаре висела дата — ровно 40 недель. Но наш Александр, кажется, решил, что у него здесь слишком уютно.
Руслан сидел на краю бассейна, босые ноги опущены в воду, и следил за каждым моим движением. В последние дни он почти не отходил от меня. Его напряженная готовность была почти смешной, если бы не было так трогательно. Он напоминал крупного хищника, охраняющего свою добычу от невидимой угрозы.
— Хватит, вылезай, — сказал он, когда я сделала еще один круг. — Больше двадцати минут нельзя. И ты устала.
— Я не устала, я плыву, как дирижабль, — пробурчала я, но послушно подплыла к лестнице.
Его руки, сильные и осторожные, помогли мне подняться. Он тут же укутал меня в огромное махровое полотенце с капюшоном и начал вытирать с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира.
— Сегодня что-нибудь чувствуешь? — спросил он, его пальцы задержались на моей пояснице, где с утра ныла тупая боль.
— Тянет спину. И он как-то… опустился, кажется.
Он замер, его глаза стали пристальными.
— Опустился? Почему не сказала сразу?
— Потому что это нормально, Руслан! — вздохнула я. — Это называется «предвестники». Может, сегодня, а может, через неделю.
Он молча взял меня на руки — я уже привыкла к этому — и понес в спальню, чтобы переодеть в сухое. Его молчание было красноречивее любых слов. Он был на взводе.
Вечер мы провели, как обычно. Ужин, чтение у камина, его рука на моем животе. Но сегодня он не рассказывал Александру сказки. Он просто сидел, прислушиваясь, его лицо было серьезным, почти суровым. Я гладила его волосы, пытаясь разгладить морщину между бровей.
— Все будет хорошо, — прошептала я.
— Знаю, — отозвался он, но в его голосе не было уверенности. — Просто… я не могу контролировать этот процесс. А я ненавижу то, что не могу контролировать.