— А ты и не должен. Это моя работа. Твоя — быть рядом.
Он посмотрел на меня, и в его глазах была та же уязвимость, что и в ту ночь, когда он пел о страхе.
— Я буду рядом. Всю дорогу. Я договорился, меня пустят в родзал. Везде.
Я знала. Он «договорился» так, что главный врач частной клиники, куда мы были приписаны, лично гарантировал ему доступ куда угодно. За соответствующее пожертвование отделению.
Ночью я проснулась от странного ощущения. Не боли. Скорее, мощного, глубокого спазма, который сковал живот и поясницу, а потом отпустил. Я замерла в темноте, прислушиваясь к телу. Тишина. Минут через десять — еще один. Более четкий, с началом и концом. Схватка.
Я осторожно потянулась к Руслану. Он спал чутко, как сторожевой пес. От моего прикосновения его глаза мгновенно открылись, настороженные.
— Что? Что случилось?
— Кажется, началось, — сказала я тихо.
Он сел на кровати так резко, что пружины взвизгнули. Включил свет. Его лицо в холодном свете лампы было бледным.
— Сейчас. Собирайся. Я звоню врачу.
— Руслан, подожди, — я схватила его за руку. — Это только начало. Первые схватки. Они могут идти часами. Давай просто… посидим. Посчитаем.
Он смотрел на меня, не понимая, как можно «посидеть», когда началось НАСТОЯЩЕЕ. Но послушно лег обратно, прижавшись ко мне. Его рука легла мне на живот, и когда через несколько минут пришла следующая схватка, он почувствовал, как каменеет мое тело. Его пальцы сжались.
— Болит? — выдохнул он.
— Пока нет. Просто… напряг.
Мы лежали так до утра. Он засекал время между схватками на своем хронографе, записывал что-то в блокнот, пытаясь сохранить видимость контроля. К рассвету интервалы сократились до семи минут, и ощущения стали другими. Боль была уже настоящей, глубокой, раскатывающей волной от поясницы до низа живота. Я начинала стонать, сжимая его руку.
— Все, хватит, — заявил он, когда я, скрючившись, переживала очередной пик. — Мы едем.
В клинике все было готово. Нас встретила не просто акушерка, а целая делегация во главе с заведующей. Руслан, в своем черном водолазке и брюках, с налетом щетины и горящими глазами, выглядел как спецназовец, готовый штурмовать объект. Его присутствие нависало над всем отделением.
Меня уложили в просторную, больше похожую на люкс, палату. Схватки учащались. Боль становилась все более яростной, лишающей рассудка. Я цеплялась за Руслана, а он стоял рядом, бледный, молчаливый, его рука была единственной точкой опоры в этом бушующем море боли. Он вытирал мне лоб влажным полотенцем, подносил к губам трубочку с водой, и в его глазах читалась собственная мука — мука беспомощности.
— Дыши, солнышко, — хрипел он, повторяя слова акушерки. — Со мной. Вдох… выдох… Вот так.
Когда боль становилась невыносимой, и я начинала плакать, он прижимался лбом к моей голове и шептал в самое ухо, заглушая все остальные звуки:
— Ты сильная. Ты самая сильная. Ты моя воительница. Ты делаешь это. Для него. Для нас. Я здесь. Я никуда не денусь.
Его слова, его голос, проникали сквозь пелену боли, как якорь. В самые страшные моменты, когда казалось, что тело разорвется, я искала его глаза и держалась за них, как за спасительную нить.
Процесс затянулся. Шли часы. Руслан не отходил ни на шаг. Он отказывался сесть, от еды, от кофе. Он был моей тенью, моим доспехом, моим глашатаем, когда у меня не было сил говорить. Он ругался с врачом, требовал обезболивания, когда, по его мнению, я страдала слишком сильно. И только мое слабое «нет, не надо, я справлюсь» заставляло его отступить.
Когда настало время тужиться, его подвели к изголовью. Он держал меня под спину, его руки были опорой, в которую я упиралась всей своей истощенной силой. Его лицо было рядом, мокрое от моего пота и, возможно, его слез.
— Я вижу его головку, — прошептал врач. — Еще немного, Ольга. Сильнее!
Я собрала все, что осталось, и с низким, хриплым криком, который вырвался из самой глубины, совершила последнее усилие. И мир взорвался не болью, а… тишиной. На мгновение. А потом раздался звук. Пронзительный, гневный, живой. Первый крик.
— Сын, — произнес кто-то. — У вас сын.
Меня накрыла волна такого всепоглощающего облегчения и эйфории, что все поплыло перед глазами. Мое тело обмякло, и только руки Руслана не давали мне рухнуть. Я видела, как акушерка поднимает крошечное, скользкое, багровое существо. И видела лицо Руслана.
Оно преобразилось. Все напряжение, вся суровость слетели, как маска. Осталось чистое, беззащитное изумление. Его рот приоткрылся, глаза стали огромными, влажными. Он смотрел на нашего сына, и в его взгляде было столько благоговения, страха и любви, что мое собственное сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств.