Малыша вытерли, завернули в пеленку и положили мне на грудь. Он был крошечным, сморщенным, с плотно закрытыми глазами. И самым прекрасным существом во вселенной. Я прикоснулась губами к его влажному лобику, вдыхая его запах — сладкий, молочный, совершенно новый.
И тут я почувствовала, как по моей шее скатывается горячая капля. Я подняла глаза. Руслан плакал. Молча, беззвучно, крупные слезы текли по его щекам и капали на мою руку. Он смотрел на сына, лежащего на моей груди, и не пытался сдержаться.
— Александр, — прошептал он, и его голос сломался на этом слове. — Сашенька.
Он осторожно, дрожащими пальцами, коснулся крошечной ручки, обхватившей его палец с невероятной силой. И в этот момент что-то щелкнуло. Не в комнате. В самой ткани мироздания. Три сердца, бившиеся раньше вразнобой, теперь начали стучать в унисон.
Следующие часы и дни стали временем нового, нежного сумасшествия. Руслан, этот грозный властелин, оказался совершенно беспомощным перед крошечным свертком. Он боялся взять его на руки, боялся сделать лишнее движение. Он часами стоял у кроватки, просто глядя на спящего сына, с таким выражением, будто видел живое чудо.
Когда медсестра принесла Сашу на первое кормление, Руслан устроился рядом, наблюдая за процессом с сосредоточенностью ученого. И когда малыш, насытившись, отпустил грудь и его ротик обвился улыбкой во сне, Руслан ахнул, как будто увидел восход солнца впервые.
— Он улыбается, — прошептал он.
— Это газы, — улыбнулась я.
— Нет. Он счастлив. Он дома.
Первая ночь дома стала испытанием. Александр, как и все новорожденные, путал день с ночью. Он плакал. Я, обессиленная, пыталась его успокоить, кормила, пеленала, но он снова заходился плачем. Руслан метался по спальне, не в силах помочь, его лицо искажалось от муки при каждом крике сына.
— Дай его мне, — наконец сказал он хрипло, после часа безуспешных попыток.
— Ты же боишься…
— Дай.
Я передала ему плачущий сверток. Руслан взял его с невероятной, почти комичной осторожностью. Прижал к своей широкой груди, туда, где бьется сердце. И начал ходить. Медленно, размеренно, по кругу в нашей спальне. Он не качал его, не тряс. Он просто ходил, прижимая к себе, и что-то беззвучно шептал. И чудо — через пять минут плач стих, сменился тихим посапыванием. Александр уснул, прижавшись щекой к его груди.
Руслан стоял посреди комнаты, боясь пошевелиться, с торжествующе-испуганным выражением на лице.
— Он… заснул.
— Вижу, — улыбнулась я сквозь дрему. — У тебя талант.
Он сидел так с ним почти до утра, не смыкая глаз, охраняя его сон. А я наконец смогла погрузиться в тяжелый, бездонный сон, зная, что двое самых важных мужчин в моей жизни — в безопасности друг с другом.
Через неделю наступила первая настоящая оттепель. Солнце светило по-весеннему ярко. Руслан распахнул в гостиной дверь на террасу, и в дом ворвался свежий, талый воздух.
— Саша, смотри, — сказал он, стоя с сыном на руках у открытой двери. — Это мир. Твой мир. Скогда ты подрастешь, я покажу тебе его весь.
Я сидела на диване, кормя грудью, и смотрела на них. Руслан в мягких домашних штанах и простой футболке, с нашим сыном на руках, был самым мирным и прекрасным зрелищем. Он говорил с Александром серьезно, как со взрослым, рассказывая о деревьях, о птицах, о том, как тает снег.
Вечером, когда Саша наконец уснул в своей колыбели (стоявшей теперь в нашей спальне, а не в детской — «пока он слишком мал, чтобы быть так далеко»), Руслан подошел ко мне. Я сидела в кресле у камина, чувствуя себя выжатой, но бесконечно счастливой.
Он опустился передо мной на колени, взял мои руки, прижал их к своим губам.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его вселенная. — За него. За то, что выдержала. За то, что ты есть.
— Это я должна сказать тебе спасибо. За то, что был рядом. За то, что держал.
Он поднялся, присел на подлокотник кресла, обнял меня за плечи. Мы сидели молча, глядя на огонь, слушая тихое, ровное дыхание нашего сына.
— Я все еще боюсь, — признался он тихо. — Каждый его вздох, каждый звук… Я боюсь не услышать, не успеть, не понять.
— И я боюсь, — сказала я. — Но мы же вместе. Мы справимся. Как справились сегодня. Как справлялись всегда.
Он наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй благодарности, облегчения, глубочайшей близости. Его губы были мягкими, чуть шершавыми. Этот поцелуй говорил больше, чем любые слова: «Мы это сделали. Мы — семья».