Позже, в постели, когда мы лежали, прислушиваясь к дыханию Александра, его рука потянулась ко мне. Не с требованием, а с вопросом. Я ответила прикосновением. Мы были слишком истощены для страсти, но нам остро нужна была эта тихая, исцеляющая близость. Он просто обнял меня, прижал к себе спиной к груди, его ладонь легла мне на живот, который еще не вернулся в прежнее состояние, но теперь был мягким, пустым, выполнившим свою миссию.
— Он был здесь, — прошептал Руслан, проводя рукой по моей коже. — Теперь он там. Но часть его всегда останется здесь. В тебе. Между нами.
Я положила свою руку поверх его. Наш сын спал, посапывая в своей колыбели. За окном капала с крыш первая весенняя капель. А мы лежали, сплетенные воедино, больше не охотник и добыча, не хозяин и собственность. А просто — отец и мать. Два человека, создавшие новую жизнь и нашедшие в этом процессе новую, невероятную глубину в себе и друг в друге.
Первый крик сына разбил старый мир вдребезги. И из осколков начал складываться новый. Трещиноватый, неидеальный, пугающий и бесконечно прекрасный. Наш мир.
Глава 13. Молоко и мёд
Третий месяц материнства встретил меня синяками под глазами, размером с чайные блюдца, и чувством, будто я — живой, дышащий молочный автомат. Александр рос не по дням, а по часам, и его аппетит был сопоставим с аппетитом молодого львенка. Я существовала в странном временном континууме, где день и ночь слились в одно бесконечное «кормление-смена подгузника-короткий сон».
Руслан пытался взять на себя как можно больше, но против биологии не попрешь. Ночные бдения, когда Саша плакал, и я, полуспящая, прикладывала его к груди, а Руслан сидел рядом, массируя мне спину и принося воду, стали нашим новым ритуалом. В эти предрассветные часы, в тусклом свете ночника, мы были особенно близки — два уставших союзника в войне за сон и спокойствие нашего тирана.
Однажды утром, после особенно тяжелой ночи, я сцеживала молоко на кухне, глядя в окно на пробивающуюся первую зелень. Руслан вошел, неся на руках уже проснувшегося и недовольного Александра.
— Он требует своего законного, — сказал Руслан, его голос был хриплым от недосыпа, но в глазах светилась та же нежность, что и всегда, когда он смотрел на сына.
Я взяла Сашу, устроилась в кресле. Процесс кормления, сначала такой странный и болезненный, теперь стал актом глубокого, почти медитативного единения. Я смотрела, как его маленькие щеки раздуваются в такт глотательным движениям, как его крошечная рука бессознательно мнет мою грудь. Руслан сел на пол рядом с креслом, прислонившись спиной к моим ногам, и просто наблюдал. Его рука лежала у меня на колене, большой палец совершал медленные круги.
— Ты красивая, когда кормишь, — прошептал он неожиданно. — Как… мадонна. Вся светишься.
Я фыркнула, глядя на свой растянутый халат и спутанные волосы.
— Мадонна с синяками под глазами и в пижаме с заяцами.
— Для меня — мадонна, — он был непреклонен. Он наклонился и поцеловал мою голую над грудью плечо. Его губы были теплыми, чуть шершавыми. — Моя мадонна.
Его прикосновение, такое простое и нежное, вызвало во мне неожиданную волну чувственности. Гормоны, странная штука. Они могли превратить тебя в слезливую развалину, а могли — в пороховую бочку желания. Я почувствовала знакомый, долгожданный жар внизу живота. Такого не было с самого рождения Саши.
Саша наелся и заснул, отпустив грудь. Я осторожно передала его Руслану, чтобы тот отнес в кроватку. Пока он ходил, я осталась сидеть в кресле, чувствуя, как по телу разливается странное, щекочущее возбуждение. Он вернулся, остановился в дверном проеме, изучая мое лицо.
— Что? — спросил он, сразу уловив перемену.
— Ничего… просто…
— Оля? — он сделал шаг ближе. Его взгляд стал пристальным, охотничьим. Он почуял. — Говори.
— Я… я соскучилась, — выдохнула я, краснея. — По тебе. По нам. Таким… взрослым.
Он замер. Потом медленно подошел, опустился на колени перед креслом. Его руки легли на мои бедра.
— Доктор сказал… минимум шесть недель. Прошло три месяца. Ты готова?
— Не знаю, — честно призналась я. — Но я хочу попробовать. Если… если ты хочешь.
В его глазах вспыхнул тот самый, дикий огонь, который я не видела так долго. Но теперь в нем не было только голода. Была осторожность, забота и какая-то новая, лихорадочная надежда.
— Я хочу. Боже, как я хочу. Но я не причиню тебе боли. Ни капли.
Он поднял меня на руки — это движение было таким естественным, привычным — и понес не в спальню, а в нашу огромную ванную комнату. Он налил в джакузи теплой воды, добавил пару капель моего любимого масла для ванн, пахнущего лавандой и медом. Потом помог мне снять халат и, задержав дыхание, смотрел на мое тело. Измененное. С растяжками, с еще не вернувшимся тонусом живота, с грудью, полной молока. Но его взгляд был не оценкой. Он был поклонением.