— Ты стала еще прекраснее, — прошептал он, его пальцы проследили по серебристой линии растяжки на моем боку. — Каждая отметина… это история. Наша история.
Мы вошли в воду. Он сел, устроив меня у себя на коленях, спиной к его груди. Вода была идеальной температуры. Он начал с мытья моих волос, его пальцы массировали кожу головы с такой нежностью, что я застонала от наслаждения. Потом он взял мягкую мочалку, намылил ее и начал мыть меня. Каждое движение было медленным, ритуальным, полным бесконечного внимания. Он мыл мою шею, плечи, спину, и каждый его прикосновение разжигал во мне тот самый огонь, который я боялась утрачить навсегда.
Когда его рука с мочалкой скользнула между моих ног, я вздрогнула, не от страха, а от острого, почти болезненного удовольствия. Он почувствовал это и замер.
— Больно?
— Нет… нет, наоборот. Просто… я так давно…
Он выбросил мочалку и заменил ее своими пальцами. Осторожно, нежно, исследуя, давая мне время привыкнуть. Все было иначе. Более чувствительно, более остро. Я откинула голову ему на плечо, позволяя ощущениям накрыть себя с головой. Его другая рука скользнула к моей груди, ладонь обхватила ее, и когда его палец провел по соску, из него тут же выступила капля молока, растворившись в воде. Мы оба замерли, наблюдая за этим. Это было так интимно, так по-новому откровенно, что у меня перехватило дыхание.
— Прости, — прошептала я.
— Ничего не прости, — его голос был густым от желания. — Это часть тебя сейчас. И это прекрасно.
Он наклонился и взял сосок в рот. Не так, как это делал Саша, с практичной жадностью. А с невыносимой нежностью, с поцелуями, с лаской языка. Ощущение было сногсшибательным, двойственным — материнское и чисто эротическое, смешавшееся в один взрывной коктейль. Я закричала, схватившись за его волосы, чувствуя, как между ног его пальцы ускоряют движение.
Он довел меня до оргазма там, в воде, его губы на моей груди, его пальцы внутри меня. Это было не так интенсивно, как до беременности, но как-то глубже, полнее, словно все мое тело отозвалось на ласки с новой, дремлющей до сих пор силой.
Когда последние судороги утихли, он перевернул меня в воде, чтобы я оказалась лицом к нему. Его глаза горели, но в них читался вопрос.
— Все хорошо? Ничего не болит?
— Все… божественно, — прошептала я, целуя его. Его губы были солеными от моей кожи, от воды, от меня.
Мы вышли из ванны, и он вытер меня с той же тщательностью, что и мыл. Потом взял на руки и отнес в спальню. Он уложил меня на кровать и опустился передо мной на колени, целуя внутреннюю сторону бедер, живот, каждую растяжку.
— Я боюсь войти, — признался он, его лоб прижался к моему лобку. — Боюсь сделать больно.
— Не бойся, — я провела рукой по его волосам. — Я хочу тебя. Всю.
Он поднялся, достал презерватив (беременность исключила необходимость, но сейчас это было нужно по другим причинам). И вошел в меня. Медленно, миллиметр за миллиметром, глядя мне в глаза, ловя каждую гримасу на моем лице.
Боли не было. Была непривычная теснота, новое ощущение. И безумное, всепоглощающее чувство воссоединения. Мы снова стали одним целым, но теперь между нами лежали месяцы разлуки, боль родов, чудо нового человека. И это делало соитие не просто актом любви, а чем-то сакральным, исцеляющим.
Он начал двигаться, и ритм его был иным — не яростным, а выверенным, глубоким, будто он заново открывал для себя мое тело, а я — его. Его губы не отрывались от моих, его шепот смешивался с моими стонами.
— Я скучал… боже, как я скучал по тебе… по этому… — он входил глубже, и я обвивала его ногами, притягивая к себе.
— Я тоже… Руслан, я тоже…
На этот раз оргазм пришел к нам одновременно, как тихая, мощная волна, а не взрыв. Мы замерли, слившись воедино, его тело тяжелое и родное на мне. Он не торопился выходить, оставаясь внутри, как будто боялся разорвать эту новую, хрупкую связь.
— Ничего не изменилось, — прошептал он наконец, его губы в моих волосах. — И все изменилось. Ты все так же сводишь меня с ума. Но теперь… теперь есть еще одно звено в цепи. И оно не ослабляет ее. Оно делает ее прочнее.
Он был прав. Наша близость после рождения сына стала другой. Более зрелой. Более терпеливой. Более… благодарной. Мы научились находить моменты для себя в хаосе родительских обязанностей. Иногда это были быстрые, страстные встречи в душе, пока Саша спал в шезлонге прямо за занавеской. Иногда — долгие, нежные ночи, когда мы просто лежали, обнявшись, и разговаривали шепотом, делясь страхами и радостями этого нового пути.