Он усмехнулся и, не отрывая взгляда от моих глаз, прижался ртом к самому интимному месту, через шелк. Горячее, влажное дыхание проникло сквозь ткань. Я взвыла, выгнув спину. Его руки крепко держали мои бедра, не давая вырваться. А потом… потом его зубы зацепили край трусиков и стащили их вниз, одним резким, точным движением.
Холодный воздух, а затем – палящий жар его рта. Его язык, уверенный и безжалостный, нашел самую чувствительную точку, и мир взорвался в миллиарде белых искр. Я кричала, дергаясь в его железной хватке, но он не отпускал. Он доводил до края, до безумия, заставляя терять всякий стыд, всякое воспоминание о другом мужчине, о другой жизни. Пальцы впились в его волосы, не в попытке оттолкнуть, а в мольбе не останавливаться.
Когда первая волна конвульсивного наслаждения отступила, оставив тело слабым и дрожащим, он поднялся. Его лицо было влажным, глаза дикими. Он расстегнул ремень, ширинку. И я увидела его – возбужденного, огромного, пугающего и невероятно желанного.
— Смотри, — хрипло приказал он, одной рукой приподнимая меня, чтобы я могла видеть его, а другой направляя себя к моей готовой, мокрой от его ласк и моего желания плоти. — Смотри, кто будет владеть тобой. Кто всегда должен был владеть.
И он вошел. Медленно, неумолимо, заполняя до краев, разрывая на части не тело – тело его приняло с жадным стоном, – а последние остатки старой жизни. Боль была острой, яркой, но она тут же растворилась в мощном, всепоглощающем чувстве полноты. Такой полноты, которой я не знала никогда.
— Боже… Руслан… — вырвался у меня стон, когда он замер, полностью погрузившись в меня.
Он смотрел мне в глаза, и его лицо было напряжено от сдерживаемой ярости и страсти.
—Не Богу. Мне. Твой муж может смотреть в замочную скважину, если хочет. А ты… ты будешь смотреть только на меня.
И он начал двигаться.
Это не было любовью. Это была битва, казнь и посвящение в одночасье. Каждый его толчок был вытеснением Лени, прошлого, страха. Каждое движение его бедер заставляло кричать от наслаждения, которое граничило с болью. Он знал мое тело, как будто изучал его карту все эти годы. Он находил такие глубины, такие точки, о существовании которых я и не подозревала. Он заставлял меня кричать, молить, терять сознание от накала чувств.
Он перевернул меня, прижал грудью к спинке дивана, вошел снова, сзади, еще глубже. Его руки сжимали мои бока, его губы прижимались к моему уху, и он шептал грязные, сладкие, невыносимые слова.
— Ты моя. Моя по праву сильного. Ты думала, я забыл твой запах? Твой стон? Я выжигал тебя из себя каленым железом, и не получалось. Ты всегда была здесь.
Одной рукой он дотянулся до моего низа живота, нажал, и в сочетании с его ритмичными, мощными толчками это вызвало новую, сокрушительную волну оргазма. Я закричала, разрываясь на части, чувствуя, как он тоже теряет контроль, его движения становятся резче, хаотичнее.
— Со мной, — приказал он хрипло. — Кончай со мной. Отметь меня в себе.
И я кончила. Вспышкой, которая сожгла все нейроны, все мысли. И в этот миг он с рыком вогнал себя в меня в последний раз, и я почувствовала, как его горячее семя заполняет меня, ставит печать, метку.
Мы рухнули на диван, его тяжелое тело придавило меня. Мы дышали на одно легкое, сердцебиение его вторило моему, постепенно замедляясь. Запах секса, пота и греха висел в воздухе густым туманом.
Он не отпускал меня. Его рука лежала у меня на животе, ладонь была распластана, как будто что-то охраняя. Или отмечая.
— Здесь, — прошептал он в полной, оглушительной тишине, прерываемой только треском догорающих в камине бумаг. — Здесь будет мой ребенок, Оль. Не его. Мой. Ты родишь мне его.
Я не ответила. Я не могла. Я просто лежала, чувствуя, как из меня медленно вытекает на шелк дивана доказательство нашего греха. И понимала, что все только начинается. Что дверь в старую жизнь сгорела в этом камине. А в новую, страшную и невероятно желанную, он только что меня грубо, безжалостно втолкнул.
И в самой глубине, под слоем стыда, страха и боли, тлела одна четкая, неоспоримая мысль: Наконец-то.
За окном лил дождь, смывая все.
Глава 2. Меченная
Первые лучи утра, холодные и колючие, пронзили щель между тяжелыми шторами. Они разрезали полумрак спальни, упали на мои веки и заставили проснуться. Но я проснулась раньше – от пустоты. От холодного простыни рядом.
Я лежала, не шевелясь, глядя в потолок, где играли пылинки в солнечном луче. Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав, каждый сантиметр кожи помнил прошлую ночь. Но эта боль была иной. Не травмирующей, а... утверждающей. Как боль после долгой тренировки, когда ты чувствуешь, как твое тело становится сильнее, выносливее, другим.