После завтрака он отвел меня в гостиную. На большом экране телевизора замерла заставка.
— Второй пункт программы, — сказал он, усаживая меня на диван, а сам садясь рядом и беря в руки пульт. — Киносеанс. Только наше кино.
Он нажал кнопку. На экране появилось изображение. Нечеткое, снятое на телефон. Это была я. В тот самый день, два года назад. Я стояла у окна в доме Лени, в том самом шелковом халате, закутанная в плед. Камера дрожала, было видно, что ее держат скрытно. Это была запись с камеры наблюдения, которую он, видимо, потом выкупил вместе с домом. Я смотрела на дождь, мое лицо было бледным, отрешенным.
Я ахнула, прикрыв рот рукой.
— Руслан, что это…
— Смотри, — он прошептал.
На экране появился он. Со спины, в мокром от дождя пальто. Он вошел в кадр, и даже на этой беззвучной записи чувствовалась сейсмическая волна его присутствия. Я видела, как мое отражение в стекле замирает, как я медленно оборачиваюсь. Как наши взгляды встречаются. Даже в пикселях была видна та самая, атомная вспышка — шок, ужас, признание. Потом он что-то сказал (я помнила каждое слово), и кадр резко оборвался.
— Это момент, когда все началось, — тихо сказал Руслан. — Я пересматриваю эту запись иногда. Чтобы помнить. Какая ты была. И что я чувствовал. Я боялся, Оля. В тот момент я боялся больше, чем когда-либо в жизни. Что ты меня ненавидишь. Что выгонишь. Что потеряю тешь снова, едва найдя.
Следующий ролик был с камер наблюдения уже этого дома. Мы с ним в гостиной, он учит меня играть в шахматы. Потом — я сплю на диване, а он стоит и смотрит на меня, его лицо на записи было неприкрыто нежным. Потом — Саша, его первые шаги, запечатленные с нескольких углов. Рождение, первые улыбки, смех. Он смонтировал все это в короткий, двадцатиминутный фильм. Нашу историю. Без прикрас, но с любовью, заметной в каждом выбранном кадре.
Я плакала. Бесшумно, слезы текли по щекам. Он выключил экран, повернулся ко мне, вытер слезы большими пальцами.
— Не плачь. Это же счастливая история.
— Она и есть счастливая, — выдохнула я. — Просто… я не знала, что ты все это хранишь.
— Я храню все, что касается тебя. Все. Это мое сокровище.
Он встал, протянул мне руку.
— Теперь третий пункт. И главный.
Он повел меня по лестнице наверх, но не в спальню. В одну из гостевых комнат, которую мы почти не использовали. Дверь была закрыта. Он остановился перед ней, повернулся ко мне.
— Закрой глаза.
Я послушалась. Он открыл дверь, мягко подвел меня внутрь. В воздухе пахло свежей краской и… гипсом?
— Можно открывать.
Я открыла глаза. И застыла на пороге. Комната была полностью переделана. Из гостевой она превратилась в… студию. Вдоль одной стены стоял мольберт с чистым холстом, рядом — стол с тюбиками красок, кистями, палитрами. У другой стены — удобное кресло, этажерка с книгами по искусству, небольшой верстак с глиной и инструментами для лепки. На стене висели несколько картин в простых рамках — пейзажи, наброски. Мои. Те самые, что я рисовала в юности и что пылились где-то на антресолях в старом доме. Он разыскал их.
— Я… я не понимаю, — прошептала я, ошеломленная.
— Ты говорила когда-то, давно, еще до Лени, что любишь рисовать. Что мечтала учиться, — сказал он, стоя сзади, его руки легли мне на плечи. — Потом жизнь повернулась иначе. Твои краски засохли. А здесь… здесь у тебя теперь есть время. И место. Если захочешь. Это твое пространство. Только твое. Никто, даже я, не войдет сюда без твоего разрешения.
Я обернулась, глядя на него сквозь слезы. Этот мужчина, который когда-то вломился в мою жизнь со словами «ты моя», теперь дарил мне островок абсолютной автономии. В его собственной крепости.
— Почему? — спросила я.
— Потому что ты — не только мать моего сына и моя женщина. Ты — Оля. И у тебя должно быть что-то твое. Чтобы ты могла уйти сюда, когда захочешь побыть одна. Чтобы помнила, кто ты сама по себе.
Это был самый щедрый, самый проницательный подарок, который я когда-либо получала. Он видел меня. Насквозь. И любил не только ту, что принадлежала ему, но и ту, что была независимой, творческой, другой.
Я не могла говорить. Я просто подошла и прижалась к нему, обняв так крепко, как только могла. Он держал меня, его губы были в моих волосах.
— Спасибо, — выдохнула я наконец. — Это… это идеально.
— Пункт третий завершен, — улыбнулся он. — Теперь пункт четвертый. И заключительный.
Он взял меня за руку и на этот раз повел в нашу спальню. Но и здесь все было иначе. Комната была затемнена, на полу, на толстом пушистом ковре, горели десятки свечей. Лежали подушки, мягкие пледы. В углу тихо играла музыка — та самая, грустная блюзовая мелодия, на гитаре.