— Два года назад, — сказал он, останавливаясь в центре этого круга из света, — я взял тебя со злостью, с яростью, с болью. Сегодня… сегодня я хочу взять тебя иначе. С благодарностью. С нежностью. И со всей той страстью, которая за два года только усилилась.
Он начал раздевать меня. Медленно, с бесконечным вниманием к каждой детали. Снимал платье, целуя кожу под ним. Снял белье, и его губы следовали за движением ткани. Он уложил меня на подушки, на спину, и начал свой путь снизу вверх. Начиная со стоп, которые он массировал, целовал каждый палец, и поднимаясь выше, к лодыжкам, к икрам, к внутренней стороне бедер. Его поцелуи были нежными, исследующими, но в них не было неуверенности. Была полная, животная уверенность собственника, который знает каждую клеточку своего владения и празднует это знание.
Когда его губы нашли центр моей чувственности, я уже была на грани. Его язык был не инструментом доминирования, а инструментом божественного наслаждения. Он знал каждый сантиметр, каждую реакцию. Он доводил до пика и отступал, растягивая удовольствие, заставляя меня молить, стонать, терять связь с реальностью. А потом, когда я уже готова была взорваться, он поднялся надомной, снимая с себя одежду. В свете свечей его тело было похоже на изваяние из золота и тени — мощное, прекрасное, полностью мое.
Он вошел в меня не сразу. Он терся о мою готовую, мокрую плоть, смотря в глаза, и его лицо было искажено не жаждой, а каким-то глубоким, почти духовным экстазом.
— Ты моя, — прошептал он, но это не было утверждением факта. Это было благодарностью. — Моя судьба. Мое наказание и мое спасение. Люблю тебя. Люблю так, что нет слов.
И он вошел. Медленно, заполняя до самого предела, и мы оба застонали от этого совершенного соединения. Он не начал двигаться сразу. Он лежал, полностью погруженный в меня, его лицо было уткнуто в мое плечо, и я чувствовала, как бьется его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.
Потом он начал. Это был не просто секс. Это был танец, диалог, молитва. Каждое движение было выверенным, глубоким, достигающим самых потаенных уголков души через тело. Он смотрел мне в глаза, и я тонула в этой бездне — темной, страстной, бесконечно преданной. Его руки держали меня, то прижимая, то позволяя откинуться, и каждое изменение позы открывало новые грани наслаждения.
Он любил меня долго, меняя ритм, то ускоряясь до безумия, то замедляясь до невыносимой нежности. Свечи догорали, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Мир сузился до этого круга света, до наших тел, до наших стонов, смешавшихся в одну симфонию.
Когда я почувствовала, что больше не могу, что взорвусь, я прошептала его имя. Он понял. Его движения стали резче, глубже, целенаправленными. Он одной рукой нашел мой клитор, и этого легкого прикосновения было достаточно. Оргазм накрыл меня сокрушительной волной, выворачивая наизнанку, заставляя кричать в немом экстазе. И он, с низким, победным рыком, последовал за мной, изливаясь в меня горячими, влажными толчками.
Мы рухнули на подушки, сплетенные воедино, тяжело дыша. Он не выходил, оставаясь внутри, как будто даже сейчас боялся потерять связь. Его губы блуждали по моей шее, плечу, лицу, оставляя влажные, горячие следы.
— Спасибо, — прошептал он наконец, его голос был хриплым, разбитым.
— За что?
— За то, что осталась. За то, что выдержала меня. За то, что подарила мне сына. За то, что ты — ты.
Я перевернулась на бок, лицом к нему, все еще чувствуя его внутри. Я положила ладонь ему на щеку.
— Спасибо тебе. За то, что нашел меня. За то, что не отпустил. Даже когда было страшно. Даже когда было больно. За нашу Александрию. За нашу жизнь.
Мы лежали так, глядя друг на друга в полумраке, пока последние свечи не догорели. И даже в полной темноте я чувствовала его взгляд на себе. Любящий, властный, благодарный.
Утром нас разбудил не звонок с монитора, а тихий скрип двери. В щель просунулась кудрявая головка. Александр, в своих пижамках с динозаврами, с серьезным видом вполз в комнату, поднялся на ноги у кровати и потянулся к нам ручками.
— Папа-мама! — провозгласил он на своем языке. — Хочу к вам!
Руслан рассмеялся, протянул руку и поднял сына к нам в постель. Саша с торжествующим видом устроился между нами, положив голову мне на грудь, а ноги закинув на Руслана. Мы лежали втроем, в теплой, сонной куче, слушая, как за окном просыпается новый день. Годовщина была отмечена. Не как конец главы, а как начало новой — где были не только он и я, а целая маленькая вселенная, которую мы создали. Со своими правилами, своей болью, своей безумной, прекрасной любовью.