И я знала, что какие бы бури ни ждали нас впереди, этот якорь — наша троица — будет держать нас на плаву. Потому что мы больше не цепь. Мы — опора. И это оказалось прочнее всего.
Глава 16. Отражения
Лето пришло в наш дом с оглушительным треском детского смеха и ароматом скошенной травы. Руслан распорядился оборудовать на лужайке за домом целый игровой городок: песочницу размером с бассейн, горку, качели. Александр, ныне двух с половиной лет, неутомимо покорял эти просторы с серьезностью первооткрывателя.
Моя студия, подаренная на годовщину, стала моим святилищем. Сначала я заходила туда с робостью, будто в гости к самой себе, той девушке с красками, которая осталась в далеком прошлом. Но постепенно холсты оживали. Я писала то, что было перед глазами: Руслана, читающего Саше сказку на террасе, профиль сына в солнечных бликах, спящую кошку на подоконнике. Руслан никогда не заходил без спроса, но иногда я находила у двери чашку свежего кофе или тарелку с нарезанными фруктами — его молчаливое одобрение.
Однажды вечером, когда Саша уже спал, а я стояла перед почти законченным портретом — Руслан был изображен с гитарой, его лицо в полупрофиль, сосредоточенное и уязвимое, — дверь тихо открылась. Он замер на пороге.
— Можно?
Я кивнула. Он вошел, подошел, встал рядом и долго молча смотрел на картину.
— Это я? — наконец спросил он, и в голосе его было недоверие.
— Это ты. Каким я тебя вижу, когда ты не смотришь.
Он покачал головой.
— Я так не выгляжу. Я выгляжу жестче. Суровее.
— Для мира — да. Для меня — нет. Для меня у тебя есть вот эта морщинка у глаза, когда ты смеешься по-настоящему. И этот взгляд, когда ты думаешь, что никто не видит. Полный… сомнений. И нежности.
Он повернулся ко мне, его глаза были темными, серьезными.
— Ты видишь слишком много. Это опасно.
— Почему? — я улыбнулась, обводя пальцем контур его плеча на холсте. — Я же не убегу. Я же твоя.
Он схватил мою руку, прижал ладонь к своим губам.
— Именно поэтому. Потому что если ты видишь меня настоящего… значит, у тебя есть власть надо мной. Настоящая власть.
— У меня всегда была власть над тобой, Руслан. С самого первого дня. Ты просто не хотел этого признавать.
Он засмеялся, коротко, беззвучно, и притянул меня к себе.
— Умница. Всегда была умнее, чем я давал тебе кредит. Накажи меня за это.
Это было не приглашение, а вызов. В его глазах вспыхнул тот самый огонь — игривый, властный, жаждущий. Он подвел меня к верстаку с глиной, аккуратно сдвинул в сторону инструменты.
— Здесь. Сейчас. Испачкай меня краской. Сделай меня частью своего искусства.
Он начал раздевать меня, но не как обычно, с ритуальной нежностью, а быстро, почти грубо, его пальцы путались в застежках моего фартука, испачканного масляными красками. Запах скипидара, мастихина и его кожи смешался в головокружительный коктейль. Он усадил меня на край верстака, раздвинул ноги и опустился между ними на колени прямо на прохладный бетонный пол.
Его ласки были стремительными, нетерпеливыми, как будто он хотел стереть все границы, все мысли, оставив только ощущения. Его язык и пальцы работали с такой уверенной настойчивостью, что я забыла, где нахожусь, впиваясь пальцами в край верстака и задрав голову к потолку, на котором плясали тени от лампы-паука. Когда волна оргазма накрыла меня, я закричала, и эхо разнеслось по пустой, высокой комнате.
Не дав мне опомниться, он поднялся, повернул меня спиной к себе, нагнул над верстаком, грудь легла на холодную, липкую от краски поверхность. Он вошел сзади, одним резким, глубоким движением, и мы оба застонали — он от удовольствия, я от внезапной, сладкой полноты. Он взял меня за бедра, и его ритм был яростным, первобытным, как в самые первые дни, но теперь в нем не было гнева. Была радость. Радость от того, что можно позволить себе эту дикость, эту свободу, не боясь сломать.
В такт его толчкам по верстаку скользили тюбики с краской, падали кисти. Я видела размытое отражение наших тел в полированной стали мастихина, валявшегося рядом. Мы были похожи на диких животных, сошедших с одной из моих неоконченных картин — сплетенные, влажные, прекрасные в своей откровенной животности.
Когда он кончил, тяжело дыша, прижавшись грудью к моей спине, мы так и замерли на несколько минут. Потом он мягко вышел, помог мне подняться. Мы были измазаны — я краской, он — мной и краской. Он посмотрел на свои руки, на синее пятно на моей щеке, и рассмеялся — громко, счастливо, по-мальчишески.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь я точно часть твоего искусства. Во всех смыслах.