Мы пошли в душ, смывая с себя следы нашей бурной сессии, и его смех не утихал. Он был легок, беззаботен, каким я видела его редко. И в этой легкости была своя, новая форма близости.
На следующее утро мы обнаружили, что Александр научился открывать дверь в нашу спальню. Он ворвался в комнату в семь утра с боевым кличем и бухнулся между нами в постель, требуя немедленных объятий и сказки про трактор. Наша уединенная жизнь окончательно капитулировала перед фактом присутствия этого маленького диктатора. И мы были счастливы.
Чтобы вырваться, мы стали устраивать «микропобеги». Раз в неделю Галина оставалась с Сашей на пару часов вечером, а мы уезжали. Не в рестораны, а просто катались на машине с открытым верхом по ночным дорогам, слушая музыку и разговаривая. Или забирались на смотровую площадку на холме и молча смотрели на огни города внизу, держась за руки.
В одну из таких поездок, когда мы остановились у озера, он сказал:
— Я продаю основной бизнес.
Я повернулась к нему, удивленная.
— Что? Почему? Ты же вложил в него всю жизнь.
— Именно поэтому. Он был моим щитом, моим оружием, моим доказательством миру, что я чего-то стою. Но теперь… теперь у меня есть ты. И Саша. Мне не нужно ничего доказывать. А управлять империей — это вечная война. Я устал воевать. Я хочу строить. То, что оставим ему. И наслаждаться тем, что есть.
Он говорил о заводе по переработке мусора, о нескольких стартапах в «зеленой» энергетике, о фонде помощи детям из детских домов — проектах, которые раньше были для него хобби, а теперь становились главным делом.
— Я хочу, чтобы мой сын гордился не тем, сколько у его отца денег, а тем, какой след он оставил. Чтобы у него было чистое небо над головой. В прямом и переносном смысле.
Я смотрела на него, на его лицо, освещенное приборной панелью, и любовь перехватила мне дыхание. Он эволюционировал. Из хищника — в созидателя. И я была свидетелем этого превращения.
— Я горжусь тобой, — прошептала я.
— Не гордись. Просто будь рядом. Как всегда.
Он завел двигатель, и мы поехали дальше, но не домой. Он свернул на знакомую дорогу — ту, что вела к его старому дому, дому Лени, где все началось. Я напряглась.
— Руслан…
— Не бойся. Он давно продан. Новые хозяева сделали ремонт. Я просто хочу… поставить точку.
Мы остановились у ворот. Дом действительно изменился, светился теплыми огнями, в палисаднике цвели розы. Мы сидели в машине, и он смотрел на особняк, а я смотрела на него.
— Я ненавидел это место, — сказал он тихо. — Оно пахло твоим несчастьем. И моим предательством. Сейчас… сейчас я смотрю на него и просто видеть дом. Прошлое отпустило. Наверное, потому что настоящее перевешивает.
Он взял мою руку, поднес к губам.
— Спасибо, что дала мне это настоящее.
Мы вернулись домой под утро, и, пока Галина спала на раскладном диване в гостиной, а Саша сладко посапывал в своей кроватке, он провел меня в студию. На мольберте все еще стоял его неоконченный портрет.
— Доведи до конца, — попросил он. — Но добавь… добавь его.
Он имел в виду Сашу. Я поняла. На следующий день я начала писать новый холст. Руслан сидел в кресле с гитарой, а у его ног, прислонившись к его колену, сидел Александр, с серьезным видом рассматривающий картинку в книжке. Это была не просто картина. Это был манифест. Наша семья.
Осенью Руслан устроил нам неожиданную поездку. Не на остров, который все еще достраивался, а в горы. В небольшой, уединенный шале с камином и видом на вечные снега на вершинах. Саша впервые увидел горы и был одновременно восхищен и напуган их величием. Он целыми днями мог сидеть на веранде, укутанный в плед, и смотреть, указывая пальчиком: «Папа, гора! Большая!»
Вечером, после того как сын заснул в соседней комнатке, мы сидели у камина. Руслан разжег огонь, и мы пили глинтвейн. Он был задумчив.
— Я думаю о будущем, — сказал он. — О том, каким он будет. Саша. Что я смогу ему дать. Кроме денег и острова.
— Ты даешь ему главное — себя, — сказала я. — Твое время. Твою любовь. Твое умение быть сильным и… нежным.
— Я хочу научить его не повторять моих ошибок. Не бежать от страха. Не ломать, чтобы обладать.
— Он не повторит. Потому что у него будут другие примеры. Твои. Мои. Наши.
Он поставил бокал, подошел, устроился на ковре у моих ног, положил голову мне на колени. Я машинально начала перебирать его волосы.
— Иногда мне снится та ночь, — прошептал он. — Когда я вошел к тебе. И мне снится, что ты говоришь «нет». По-настоящему. И я разворачиваюсь и ухожу. И просыпаюсь в холодном поту. Потому что понимаю — это был бы конец. Конец всего.
— Но я не сказала «нет», — мягко напомнила я. — Я сказала «да». Может, не сразу. Не словами. Но всем своим существом.
— Почему? — он поднял на меня глаза, в них была детская, незащищенная потребность понять. — Почему ты сказала да, Оля? После всего, что я сделал. После того как сбежал когда-то. После того как пришел как завоеватель.