— Мама! Папа сказал, можно на гидроциклах! — закричал Саша, запыхавшись. — Все вместе! Ты, я, он и Лиска! Сеньке нельзя, он маленький.
— Я не маленький! Я большой! — возмутился Сеня с высоты отцовских плеч.
Руслан подошел, поставил сына на песок, и тот тут же побежал к сестре, пытаясь ухватить ее за подол купальника. Руслан смотрел на меня, и в его глазах, прищуренных от солнца, читалось то же глубочайшее удовлетворение и покой, что и у меня. Десять лет не сгладили резкие черты его лица, но смягчили их. В уголках глаз прибавилось морщинок — от смеха, а не от напряжения. Он был по-прежнему могуществен, но эта мощь теперь была направлена на созидание, на защиту, а не на завоевание.
— Ну что, капитан? — он подошел, обнял меня за талию, прижал к себе. Его кожа пахла солнцем, морем и им. — Готовься к морскому бою. Твой старший сын намерен утопить нас с тобой в брызгах.
— Ты же его научил, — улыбнулась я.
— Конечно. Должен же кто-то бросать тебе вызов. Я уже слишком стар для безумств.
Он сказал это с такой иронией, что я рассмеялась. В сорок пять он был в лучшей форме, чем большинство тридцатилетних, и его энергия по-прежнему могла заряжать батарейки.
Мы провели безумный час на гидроциклах, где Саша, к нашему ужасу и гордости, действительно оказался лихим и бесстрашным рулевым. Потом был долгий, ленивый обед под тенью оливкового дерева, где дети спорили из-за последней креветки, а мы с Русланом пили холодное белое вино и переглядывались, без слов делясь безмерным счастьем от этого хаоса, который был нашей жизнью.
Вечером, после того как няня (теперь уже постоянная, живущая с нами на острове летом) утащила сопротивляющихся, но уже клевавших носами детей спать, мы остались вдвоем на широкой террасе главного дома. Спустилась прохлада, пахло жасмином и солью. Руслан налил нам коньяку, мы сели в большие плетеные кресла-качалки.
— Десять лет, — произнес он, глядя на темнеющее море, где загорались первые звезды.
— Десять лет, — согласилась я.
— Иногда все еще кажется сном. Проснусь, а ты…
— …лежишь рядом и храпишь, — закончила я, и он фыркнул.
— Я не храплю. Я… мощно дышу. — Он помолчал. — Ты счастлива, Оля? По-настоящему. Не так, как надо. А так, как есть.
Я отложила бокал, встала, подошла к нему, села у него на коленях, обвила руками шею. Его руки автоматически обхватили мои бока, привычно, по-хозяйски.
— Я так счастлива, что иногда боюсь. Что у счастья, как у всего в жизни, есть свой лимит. И мы уже исчерпали наш.
— Нет лимита, — он сказал это твердо, с той же непоколебимой уверенностью, с какой когда-то заявлял о своем праве на меня. — Наше счастье — не ресурс. Оно как море. Постоянно обновляется. И его источник — здесь. — Он положил ладонь мне на грудь, над сердцем. — И здесь. — Другую руку положил на свою.
Он поцеловал меня. Медленно, сладко, с десятилетним опытом знания каждого миллиметра моих губ. Этот поцелуй был не страстью, а благодарностью. Признанием. Обетом верности на следующее десятилетие.
— У меня для тебя подарок, — сказал он, оторвавшись.
— Еще один остров? — пошутила я.
— Лучше.
Он поднял меня на руки — он все еще делал это с легкостью — и понес по террасе, в дом, мимо спален, где тихо посапывали наши дети, в дальний его конец, где располагалась его личная мастерская. Он редко пускал меня сюда. Это было его святилище, как студия — мое.
Он поставил меня на ноги, открыл дверь. Войдя, я ахнула.
Комната была превращена в выставочный зал. На стенах в идеальном освещении висели мои картины. Все, что я написала за эти десять лет. Портреты его, детей, наши общие сцены, пейзажи острова. Были даже первые, робкие наброски, которые я считала неудачными. Он все собрал, отреставрировал, оформил.
— Руслан… это…
— Твоя первая персональная выставка, — закончил он, стоя сзади, его руки легли мне на плечи. — Открытие — через месяц. В Афинах. В одной из самых престижных галерей. Все уже договорено.
— Но… я же не профессиональный художник! Это же просто… мое хобби!
— Это твоя душа на холсте, — поправил он. — И она прекрасна. Мир должен это увидеть. Если ты, конечно, захочешь.
Я обернулась, глядя на него сквозь слезы. Этот человек, который начал с того, что ограничил мой мир стенами дома, теперь распахивал передо мной двери в целый мир. Не потому что разрешил. А потому что верил в меня.
— Я… я боюсь.
— Я знаю. И я буду рядом. На каждом шагу. Как всегда.
Мы обошли всю «выставку». Он комментировал каждую работу, помнил, когда и при каких обстоятельствах она была написана. «Это ты писала, когда была беременна Алисой. Чувствуется, больше мягкости в мазке». Или: «Это после той истории с Леней. Здесь краски кричат. Даже я, глядя, чувствую холод».