Он видел. Всегда видел.
Вернувшись в спальню, мы были переполнены эмоциями. Он зажег только свечи, их свет отражался в огромных окнах, выходящих на море, сливаясь со звездами. Он подвел меня к зеркалу во весь рост, встал сзади, его руки легли на мои плечи.
— Посмотри на нас, — прошептал он. — Видишь? Мы другие. И те же самые.
Он был прав. В отражении я видела женщину, которой давно перестала быть — уверенную, с сияющими глазами, с телом, которое выносило и родило троих детей и все еще было желанным. И за моей спиной — мужчину, чья властность превратилась в надежную опору, чья страсть — в глубокую, вечную преданность.
Он начал раздевать меня, глядя в зеркало. Каждое движение было медленным, осознанным. Он снимал с меня сарафан, целуя каждую открывшуюся часть кожи. Когда я осталась перед ним обнаженной, он обхватил меня руками за талию, прижал к себе, и я почувствовала его желание, твердое и горячее, через тонкую ткань его брюк.
— Десять лет, — прошептал он в мое ухо, глядя на наше отражение. — И я хочу тебя так же дико, как в первую ночь. Но теперь… теперь я знаю, как сделать это навечно.
Он повернул меня к себе и начал целовать. Нежно, но с нарастающей интенсивностью. Его губы, его язык, его руки — все говорило на языке, который мы создали за эти годы. Языке, где «да» было вздохом, «больше» — стонами, а «люблю» — биением двух сердец в унисон.
Он опустил меня на огромную кровать, застеленную белоснежным льном, и продолжил свое поклонение. Его губы путешествовали по моему телу, как по знакомой, но вечно новой карте. Он знал каждую родинку, каждый шрам (растяжки от беременностей он называл «тигровыми полосками» и целовал с благоговением), каждую чувствительную точку. Он доводил меня до исступления одним только дыханием, одним прикосновением языка.
Когда я уже была на грани, он поднялся надомной, все еще одетый в брюки. Он смотрел мне в глаза, его лицо в свете свечей было божественно прекрасным.
— Скажи, что ты моя, — попросил он, и в его голосе не было требования, только просьба, нужда.
— Я твоя, — выдохнула я. — Всегда. Только твоя.
— А я — твой, — ответил он, и эти слова, произнесенные с той же силой, что и когда-то, звучали теперь как высшая клятва. — Тело, душа, жизнь. Все.
Он вошел в меня. Медленно, до самого предела, и мы оба застонали от совершенства этого соединения. Десять лет, трое детей, бесчисленные испытания и радости — все это было здесь, в этой точке слияния. Он начал двигаться, и это был не секс, а разговор на самом глубоком уровне. Каждый толчок был обещанием. Каждое движение — воспоминанием. Каждое усилие — обетом на будущее.
Мы любили друг друга долго, меняя позы, темп, интенсивность, как опытные музыканты, исполняющие сложнейшую симфонию. Мы смеялись, шептали глупости, плакали от переполнявших чувств. И когда финал наступил, это была не взрывная разрядка, а медленное, всепоглощающее погружение в блаженство, которое длилось вечность. Мы кончили вместе, его имя на моих губах, мое — на его, и мир на мгновение перестал существовать.
Мы лежали, сплетенные воедино, его голова на моей груди, мое лицо в его волосах. За окном шумел прибой, отмеряя ритм нашему покою.
— Я хочу еще десять, — прошептал он. — И еще. И еще.
— У нас будет, — ответила я, гладя его волосы. — Потому что это — навсегда.
Утром нас, как обычно, разбудил шум. Но не детский. На этот раз это были голоса Александра и Алисы, которые ссорились у двери о том, кто первый поздравит нас с «юбилеем». Мы впустили их, и они ворвались в комнату с самодельными открытками и букетом сорванных на острове полевых цветов. Потом приполз, хныча, Арсений, и мы впятером устроились в большой кровати, завтракая крошками и смехом.
Позже, когда дети убежали к морю под присмотром няни, мы с Русланом вышли на тот самый пляж, где все начиналось для нас десять лет назад. Он взял мою руку.
— Спасибо, — сказал он просто.
— За что? — спросила я, хотя знала ответ.
— За то, что не сбежала. За то, что поверила. За то, что превратила мое безумие в нашу судьбу.
Я подняла на него глаза, солнце слепило.
— И ты спасибо. За то, что нашел меня. Даже когда я сама себя потеряла. За то, что не отпустил. Даже когда я пыталась вырваться. За нашу Александрию. Во всех смыслах.
Он улыбнулся, той редкой, беззащитной улыбкой, которая была только моей.
— Пойдем. Дети ждут. Наша вечность только начинается.
И мы пошли по песку, рука в руке, к нашему шумному, солнечному, идеально неидеальному счастью. Десять лет были лишь прологом. А главная история — любви, страсти, семьи и бесконечного возрождения — была еще впереди. И мы были готовы прожить ее. Вместе. До последней строчки.