— Я не опоздала, — сказала я тихо.
Он обернулся, кивнул.
—Садись.
Мы сели друг напротив друга. Процессия ужина прошла в почти полном молчании. Он ел сосредоточенно, я — маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса. Вино согревало, разливая по телу легкую, расслабляющую теплоту.
— Еда не нравится? — наконец прервал молчание он, отпивая вина.
—Нет, все прекрасно. Я просто… не голодна.
—Тебе нужно силы восстанавливать, — сказал он просто, и от этих слов по спине пробежали мурашки. — Ешь.
Я послушно взяла еще кусок стейка. После паузы он спросил:
—Что думаешь о доме?
—Он… очень твой. — Я не нашлась, что сказать.
—Он безопасный. Никто сюда не придет без моего разрешения. Никто тебя не потревожит. Ты можешь делать что угодно. Читать, смотреть фильмы, плавать в бассейне, заниматься в зале. Но выйти за территорию — только со мной.
Это была еще одна формулировка правила. Ты принадлежишь мне. И место твое — здесь.
— А ты… ты часто бываешь дома? — рискнула я спросить.
Он отставил бокал, откинулся на спинку стула, изучая меня.
—Это зависит от тебя, Оля. Моя работа требует разъездов. Но если у меня будет причина возвращаться… я буду возвращаться чаще.
«Причина». Я поняла. Его причина — это я. И мое поведение.
Мы допили вино. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — напряженной, электрической. Он смотрел на меня через стол, и его взгляд снимал с меня слои одежды, кожи, добирался до самого нутра.
— Подойди ко мне, — сказал он наконец, тихо, но так, что дрожь пробежала по всему телу.
Я встала и, обойдя стол, остановилась перед его стулом. Он не встал. Сидя, он был почти одного роста со мной. Его руки легли на мои бедра, скользнули вверх, под свитер, к самой коже. Ладони были шершавыми, горячими.
— Ты дрожишь, — констатировал он.
—От тебя, — повторила я утреннюю правду.
Он улыбнулся, притянул меня ближе, встав между его ног. Его лицо уперлось мне в живот. Он обнял меня за талию, прижался щекой к тонкому кашемиру.
—Пахнешь моим мылом, — прошептал он. — Уже лучше.
Его губы, горячие и влажные, прильнули к моему животу сквозь ткань. Он целовал меня там, медленно, почти нежно, а его руки задирали свитер, обнажая спину. Его прикосновения парализовали. Они были не такими, как раньше — не яростными, не доминирующими. Они были… исследующими. И от этого — еще более опасными.
— Я хочу видеть тебя, — сказал он, отводя меня на полшага назад. — Всякую. Сними это.
Его тон не оставлял места для дискуссии, но в нем не было грубости. Была уверенность. Я, дрожащими пальцами, стянула свитер через голову, сбросила его на пол. Потом — легинсы и белье. И снова стояла перед ним обнаженная, но на этот раз не в гневном порыве, а в полной, добровольной покорности.
Он смотрел. Молча. Его взгляд был огнем, скользящим по коже.
—Повернись, — скомандовал он.
Я повернулась, чувствуя, как загорается под его взглядом каждая клеточка. Он встал, и я услышала, как отодвигается стул. Его пальцы коснулись моего позвоночника, провели вдоль него от шеи до копчика. Я вздрогнула.
—Идеально, — прошептал он. — Как мраморная статуя. Но теплая. И живая.
Его руки обхватили мои бока, повернули к себе. И он опустился на колени прямо передо мной на полированный бетонный пол.
— Руслан… — вырвалось у меня, когда его лицо оказалось вровень с моим животом.
— Молчи, — приказал он тихо, и его губы прикоснулись к моему пупку, оставили горячий, влажный поцелуй. — Просто чувствуй.
И я чувствовала. Каждое прикосновение его губ, каждый след, который оставлял его язык, спускаясь все ниже. Он раздвинул мои ноги, и его дыхание обожгло самую сокровенную часть меня. Я вскрикнула, схватившись за его волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, потому что земля уходила из-под ног.
Он не торопился. Он исследовал, пробовал, находил каждый чувствительный сантиметр и играл на нем, как на инструменте. Его язык был то нежным, то требовательным, то невыносимо настойчивым. Он доводил до края и отступал, заставляя стонать от фрустрации и наслаждения. Это была пытка. Блаженная, изощренная пытка.
— Пожалуйста… — застонала я, уже не в силах выдерживать это сладкое напряжение.
— Пожалуйста, что? — он оторвался на секунду, его губы блестели, глаза в полумраке горели, как у хищника.
—Я не могу больше… я хочу…
—Ты хочешь кончить? — спросил он грубо, прямо.
—Да! Да, хочу!