– Обещает он Алексею жизнь на каторге облегчить, да чтобы вас выпустили раньше, – продолжала рассказывать Ирина.
– Нет, – усмехнулся Дмитрий. – Не сделает он ничего. Не в силах он. Никто он. Не верьте его словам, умоляю.
– Время, – раздался вдруг голос офицера у порога, заставив обратить мимолётное внимание на себя.
Дмитрий прижал Ирину в объятия. Целуя и ловя её ласковый к нему взгляд, он повторял:
– Не дай им обвенчаться, не дай. Напиши мне письмо, пиши мне, умоляю! Здесь ужасно. Я с ума сойду.
– Я напишу, – кивала Ирина.
– И умоляю, сохраняй газеты в моём доме, – прошептал он. – Я должен буду знать, что было.
– Да, обязательно, – закивала ему милая.
– Время, – повторил офицер.
– Скажи, – целовал он любимой щёки и обнимал снова и снова, как и она прижималась к его плечам. – Скажи, люб или нет, скажи...
– Люб, – плакала снова она. – Не пришла бы иначе... Люб...
Обхватив друг друга ещё раз в пылкость объятий, они долго поцеловались, но шагнувший ближе офицер своим присутствием всё-же заставил Ирину покинуть камеру.
Дмитрий стал вытирать покатившиеся вдруг слёзы. Он отошёл к трубе от печи, что проходила через его камеру, и прикоснулся к ней рукой, проверяя на тепло. Убедившись в своих догадках, он закивал:
– Опять топят... Опять со стен будет течь... Водяное царство, – выплюнулся он и сел на кровать. – Проклятый Краусе, – схватился он за голову, в которую страшными уколами забила головная боль. – Нет, – протянул он. – Не снова...
Нескончаемая пытка головной болью, тянувшееся время – приносили ужасающие мысли, фантазии... Сидеть в тишине и пустоте казалось Дмитрию хуже той казни от тринадцатого июля, которую он не видел, но представлял перед собой в этой пустой и грязной камере...
Здесь ничего не было, кроме кровати, стола, печной трубы и стульчака. Здесь царил мрак, и даже маленькое, оставшееся не замазанным отверстие окна, не пропускало достаточно света...
Осенняя погода хмурилась, не позволяя дню длиться долго, а когда зажигался ночник, чтобы хоть как-то осветлить камеру, то от него исходила копоть. Дмитрию становилось хуже дышать, головная боль усиливалась... Лишь к утру воздух начинал очищаться...
Снова скрипела дверь, снова приносили хлеб и воду, но, увидев, что на этот раз принесли не обычный хлеб, а булку, Дмитрий был вынужден усмехнуться молчаливому жандарму:
– Что, следят ли, как деньги расхищают от содержания преступников?... Иди... Иди, скажи им, что князь здесь бунтует! Чёртовы опричники.
Сожалеющий жандарм ничего не ответил и ушёл. Он понимал мучения заключённых, которых приходилось видеть каждый день и слышать от них в свой адрес постоянные упрёки и обвинения.
Понимала все мучения Дмитрия и Ирина. Он волновал её всё больше. Она переживала и тянулась быть рядом с ним. Он стал дорогим и желанным. А по возвращении в имение Ирина сразу написала ему подбадривающее письмо, что выполнит всё возможное, чтобы отговорить Милану от венчания, что будут писать государю прошения, как то делают семьи других осуждённых. И... в конце она приписала: «Люб»...
5
Пред алтарём в молитвах
Ты ищешь всё спасения.
Исповедь слышит имя,
Да к истине прозрения.
Не погасают свечи.
Священник просит прямо:
Готова ты, но в свете
Кто-то и против встанет.
Холод осенний воет.
И нет спасенья в храме.
Твои сомненья гонит
Уверенный октябрь.
В три воскресенья службы
И в празднике объявлен
Церковною молитвой
Твой скорый день венчания.
Прошла ты и причастие.
Билет святой подали.
Но в сердце стужа правит.
Судьбе вы... проиграли...
Тщетны были попытки Ирины отговорить Милану от предстоящего венчания. Подготовки уже начались. Обидевшись совсем на то, что Милана неприступна, упряма и не желает менять ничего, Ирина в день примерки венчального платья осталась сидеть в своей комнате...
– Ириночка, – умоляюще и голосом, и видом пришла Милана.
Платье на ней было белоснежной красоты. По подолу, рукавам и груди переливались в узорах холодным цветом серебряные нити.
– Уходи, – опустила взгляд Ирина.
Она сидела на полу под окном, а перед ней лежало письмо, которое читала, но оставила лежать. Милана вобрала в себя дополнительный воздух, будто поможет удерживать силу духа.
– Я должна, пойми, – села она на стул. – На прошение моё отправиться к Алексею даже не взглянули. Позаботился всё-таки Николай Сергеевич... Не выпустят меня. Долг у меня, видать, иной.
– Плохой этот граф, я верю князю, – высказала опять своё Ирина, уставившись глазами в письмо. – Обманет... Не выполнит обещания.
– Ты так и будешь его князем величать?... Это от Дмитрия Васильевича? – заметив письмо, поинтересовалась Милана.
– Да, получила через дежурного. Спрятал он весточку в сюртук и передал отослать мне. И Дмитрий Васильевич,... он не одобряет, молит отменить всё и не верить графу, – взглянула Ирина заплаканными глазами на подругу, которая в наряде невесты казалась бледной и горестной, словно то перед ней сидела смерть.