С тех пор как его поставили на должность коменданта, он следил за многим, говорил со всеми заключёнными и сам строго следил за порядком. Уважительное отношение, спокойный голос и доброе выражение лица, несмотря на постоянно сдвинутые брови, — всё располагало к открытию души, подталкивало обращаться за любой помощью, не боясь получить в ответ унижение или грубые слова, которые осуждённые уже наслушались от начальства...
– Прошу, прошу, – указал на стул у своего стола Станислав Романович, когда Алексея привели к нему. – Садитесь. Постараемся быстрее решить ваш вопрос, князь, – сел он тоже к столу и сделал знак «обождать» приготовившемуся записывать разговор секретарю.
– Ваше превосходительство, – начал было Алексей, и комендант улыбнулся:
– Просто Станислав Романович.
– Станислав Романович, разрешите просить как-нибудь узнать о моих родных, либо получить хоть два слова от них, что всё там хорошо, – сообщил Алексей, сдерживая терзающее волнение.
– Эмм, – замычал комендант и стал просматривать бумагу, которая лежала перед ним. – Вам известно, князь, что запрещена любая связь с родными или кем-либо оттуда?
– Да, Станислав Романович, известно, – подтвердил Алексей.
– Дома проблемы или просто терзаетесь от разлуки? – поинтересовался тот и отложил бумагу.
– Терзаюсь, – тихо вымолвил Алексей.
Коменданта лицо выразило глубокую задумчивость. Он снова глядел на документ. Он погладил свои усы, уже давно седеющие, сдвинул ещё ближе густые брови и прокашлялся:
– Я думаю, если кто-то из тех пяти жён, что приехали сюда, попросят родственников что-то разузнать и написать им в ответ, то не будет ничего... Они с первых дней так сообщаются.
– А как же проверка писем? – насторожился Алексей.
– Ну не все же имена называются в письмах. Пусть это будет анонимно, – пожал плечами Станислав Романович.
Скоро Алексея увели назад в камеру, где уже готовились к приближающейся ночи.
– Поговорил? – тут же спросил один из товарищей.
– Да, совет дал... Воспользуюсь, – ответил Алексей.
Он сел на свою кровать и уткнулся лицом в ладони. Надежда засела в нём, успокаивая и не покидая, как и лёгшая на плечо рука одного из друзей рядом:
– Кстати, пока ты там был, к нам приходили от коменданта с сообщением, что он разрешил построить на дворе ещё два дома.
– Сколько просили, упрашивали, убеждали, наконец-то! – восклицал другой, и Алексей поднял к ним глаза в заинтересованности.
– Да, Николай Александрович уже давно просил, – сказал третий, который сидел за шахматами с другом. – Вон, у него вся камера в антресолях, как мастерская. Не повернуться! Правда, не всем разрешат заниматься мастерскими делами. Инструменты же в камерах иметь нельзя. Но хоть так!
– Зато толк есть! Вот будет отдельный дом для ремёсел, все обучимся делу по очереди, не пропадём, – восторженно отвечал первый, улёгшийся на кровать читать книгу.
– А второй дом для чего? – спросил Алексей.
– А для наших вечеров! Будем музицировать, лекции читать, петь и играть, – радостно объявляли товарищи.
Построение таких планов Алексея воодушевило больше. Дышать стало легче, как и ждать новостей, о которых вскоре попросил узнать у Александры Григорьевны Муравьёвой...
Это была супруга одного из руководителей бывшего тайного общества, которая прибыла следом за мужем одной из первых жён осуждённых. Она суетилась, поддерживала с первых шагов каждого, стала выписывать через родных книги, семена растений, лекарства и инструменты для разных ремёсел, в том числе и для рисования.
И время шло опять... Но это было более спокойное и более радостное время, чем до сих пор. Алексей вставал бодрее, был активным участником в постройке новых домов на дворе. Он посещал различные лекции, которые давали «дети декабря», делясь опытом и знаниями.
Каждый твёрдо верил, что, дав друг другу всё, что знают, не пропадёт больше никто нигде... Теперь они могли и отдыхать в этом новом доме, отведённом для их музыкальных вечеров и лекций, который назвали «клубом». А уже тридцатого августа, когда у шестнадцати из них были именины, организовали там большой музыкальный праздник. Многие из заключённых превосходно владели музыкальными инструментами, и те стали закупаться в клуб.
Деньги на инструменты брали из сбора, куда вкладывали все свои суммы, чтобы образовать общий вклад, который назвали «Большая артель». На артельные деньги «дети декабря» организовывали общественное питание, покупали одежду, литературу, оплачивали хозяйственные расходы и даже выдавали на помощь тем, кто стал уже покидать стены заключения.