Так, приобретя гитару, Алексей играл друзьям на вечерах, а помимо того, стал учить новые языки, каких не знал, а сам вызвался преподавать голландский. За обучением садовому делу он сошёлся с бароном фон Розен, рассказав о встрече с его супругой в Гунгербурге, и помогал ему в посадках, обучаясь огородничеству и со ставшим их общим товарищем — Василием Карловичем Тизенгаузеном, которому предстояло быть среди них всего лишь год, после которого суждено будет отправиться на поселение здесь, в Сибири...
Не упускал Алексей ни минуты свободного времени, уделяя его обучению ремёсел, навыки которых преподавал «морской учитель» — Николай Александрович Бестужев, с которым он сошёлся ближе, чем то было в кадетском корпусе и в совместном плавании к берегам Голландии ещё в пятнадцатом году.
Наслаждаясь беседами с ним, Алексей познавал вновь его философию жизни: философию человека, которого ставил для себя в пример. Он восторгался всеми талантами Николая и поражался умелостью его рук. Снова и снова нравилось беседовать с ним и наблюдать, как тот рисует картины, которыми стал заниматься в Чите, так вдохновившей пейзажами.
Так, когда в очередной раз их привёл строй солдат к берегу реки, пока остальные, освобождённые от кандалов, могли наслаждаться купанием, Алексей сидел возле Николая и смотрел, как тот зарисовывал вид купального места.
Прекрасный пейзаж простирался перед глазами Алексея. Слева красовался заливной луг и обнесённый частоколом сад. Справа был песчаный обрыв, чуть поросший кустарником. Издали виднелись дома, а за ними и горы, которые были покрыты тёмными зелёными зарослями леса...
– Видишь, Алексей, красота есть везде, а так боялись попасть в место, о котором такие страшные слухи разнесли по свету! – сказал Николай. – Вот смотришь и становится веселее. Особенно если видишь, что наши товарищи вытворяют в воде, – хихикнул он на тех, кто в то время купался в реке и откуда доносился до слуха хохот.
– Да, это огромное наслаждение погрузиться в прохладу реки в жару, – улыбнулся Алексей...
Пока держалась благодать летней погоды, осуждённых выводили группами по человек пятнадцать в сопровождении конвоя к мелкому притоку реки Читы, где та впадала в Ингоду. Комендант указал это место, как дозволенное для купания, и приказал на время купаний снимать кандалы. Так конвой ходил от каземата до Ингоды по раз шесть за день, провожая осуждённых купаться.
И то было огромным наслаждением: между тягостных работ окунуться в ласку вод, снимающих напряжение и уносящих все тревоги и печальные воспоминания хоть на короткое время прочь...
* – в описываемое время инвалидами называли ветеранов войны.
(Н.А. Бестужев, автопортрет)
7
«Сидеть в одиночной камере. Сойду с ума... Голова болит», – повторял про себя Дмитрий. Он сидел у стола и смотрел на лежащую перед ним Библию. Это была единственная книга, которую ему принесли. Как ни просил, какие послания ни слал и самому государю, чтобы дали книг, бумаги для занятий или чтобы заменили загрязняющую воздух лампу — всё осталось без внимания. Ответ был каждый раз один: «Не дозволено».
Он снова брал в руки священное писание, и в долгие часы каждого дня читал и читал, углубляясь всё больше в смысл каждого слова...
– И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу… и сказали ему… поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всём, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними, – читал Дмитрий далее и отложил Библию снова на стол.
Он задумался. Он сидел так ещё долго, ухмыляясь и кивая своим мыслям. Вдруг в двери щёлкнул открывающийся замок... К нему снова пропустили прибывшую на очередное свидание Ирину...
– Душа моя, – кинулся Дмитрий тут же к ней, заключив в свои крепкие объятия и снова расцеловывая лицо. – Как я соскучился... Раз в две недели... Это ужасно... Здесь холодно... Сыро... Я схожу с ума...
– Нет, – слезилась вновь она и от счастья видеть милого, и от горя, что он в таких муках. – Не говорите так, Дмитрий Васильевич... Не впадайте в отчаяние. Умоляю.
– Ты, только ты осчастливила и этот день мне, – ласково держа её лицо в руках, шептал он. – За что я наказал тебя? – упрекал он вновь себя.
– Нет, я самая счастливая, – переубеждала Ирина. – Не упрекайте себя ни в чём и за меня не беспокойтесь. Вы должны думать о себе сейчас. О своём здоровье!