– Вот, «Московский телеграф», почитайте на досуге и передадите друзьям.
– Благодарю, – кивнул Андрей в ответ и взял журнал. – Лёшка... Ты не забывай нас, – взглянул он в беспокойные глаза Алексея и встал рядом с подошедшим к нему жандармом. – Ребята просили передать, что верят в тебя и поддерживают.
– Я останусь с вами, – уверил Алексей.
Друзья обменялись теплом дружеских улыбок и знали, что ничто и никто теперь не сможет испортить им жизнь, которую они начали строить заново.
Но всё же, Алексей, уединившись, наконец-то, в уютной после камеры комнате, ещё долго не решался ни сесть, ни сделать и шага. Его мучили воспоминания от встречи с графом Краусе, о его словах про Милану... Он думал о ней и никак не укладывалось в голове, как... и почему она,... та, которую он любит всем сердцем, отдала себя его врагу...
Совсем замучившись от боли, что била и колола, от слов Краусе, что так и вспоминались, так и кружились, Алексей облокотился на стену. Его глазам виделся лишь ночной свет из окна, который, казалось, тоже давил, принося ужасную мигрень.
Не вынося всего этого более, Алексей со всего маху ударил головой об стену и пал к полу в бесчувствии...
10
С пылью прозренья в небе звезды
Укрылись утром в цвет от розы,
Зарёю заиграли в росах,
На прощанье улыбаясь грёзам.
Неоготичным построеньем
С холма замок глядит с подозреньем.
Холод к нему да отвращенье
Вызваны в душе в смятеньи.
Увенчана зубцами башня.
Она грозит, кричит убраться.
Но силы нет со всем бороться,
Хоть и в прозреньи сердце бьётся.
Кому сказать, что лишь на благо
Действовать в этой жизни надо?
Как же тут только угадаешь,
Какой путь лучше — нет, не знаешь.
Сокровище — оно ж в деяньях,
Не в мести, ни в долженствованьях.
Будущее судьбы и края –
Здесь, в твоих руках созданья.
Не умереть бы мне духовно.
Взять силы, взять надежды снова.
Взять, и не сдаваться,
Но силы больше нет подняться.
И этот замок вновь пугает.
Красоты, нет, не вдохновляют.
Средневековым военным духом
Закрылась вдруг душа кольчугой.
Почти без остановок неслась карета, увозя Милану с супругом от Петербурга. Сразу, по возвращении из Читинского острога, граф Краусе получил известие, что Бенкендорф будет рад немедленно встретить его в своём замке под Ревелем, куда они теперь и направлялись...
– Вы так мне и не расскажете, что было в Читинском остроге? – продолжала упрямо расспрашивать Милана, получая до этого лишь отрицательные ответы.
– Хорошо, – вздохнул Краусе глубоко, продолжая смотреть в окно. – Что вас интересует?
– Вы видели Алексея? – прямо спросила она.
– А я вам хотел канареек купить, – усмехнулся супруг и недовольно уставился перед собой. – Хорошо, что передумал. Опять страдать будете? Ну видел я его. Всё хорошо у вашего Алексея, но, к сожалению, он узнал, что вы теперь графиня Краусе.
– Нет, – вылетело из неё с болью уколовшего сердца.
Она смотрела на супруга, пытающегося не обращать к ней взор. Его прямой нос, его острые черты лица, полухриплый голос — всё стало ещё больше раздражать и вызывать большее презрение, чем ощущала до сих пор...
– Сожалею. У них такие порядки! Пришлось приструнить! Книги им шлют, видите ли, инструменты. Их там щадят! Знаете, а ведь даже великий философ Сенека говорил: щадя преступников, вредят честным людям. Они там развлекаются, а не отбывают наказания! А Алексей ваш теперь на службе для канцелярии. Будет должен помогать следить за порядком. Так что, причин для беспокойства у вас нет! – строго прозвучал ответ.
– Алексея освободили от каторги? Он вернётся? – стала заваливать Милана вопросами.
– Ни в коем случае! – поразился супруг. – Он там на службе на всю жизнь, и никто с него ограничений не снимал. Связь он может поддерживать только с канцелярией.
– За что вы мучаете его? – прослезилась в обиде Милана, но супруг лишь усмехнулся и продолжал молчаливо смотреть в окно.
Карета неугомонно неслась, оставляя пыль на дороге туманом позади. Дорога звала вновь переехать мост над рекой Наровой, вновь проехать между двумя могучими замками. Милана не смогла больше сдержать покатившейся слёзы, когда снова увидела понравившиеся ей места, где ей так было когда-то хорошо...
Теперь всё, чего боялась Милана, казалось, свершилось, направив жизнь в иное русло, не в ту судьбу, которую хотелось. И она стала винить во всём себя: