«Судьба ужасна, непостоянны пути её... И мои мысли, мои намерения тоже. Где же тогда справедливость? Почему то, к чему мы стремимся с добрыми помыслами, исчезает, ускользает, словно снег на руках? Кто виноват в том, что милый томится в стенах каторжной жизни? Я... Я его предала... Я предала всё, о чём мы мечтали, чего хотели... Я ужасна. Смерти мне мало... Да, эта жизнь стала каторгой и мне, мне, столь неугомонно жалеющей себя... Оправдываюсь? Может быть... Туда мне, проклятой, и дорога...»
Терзая душу обвинениями, раскаяниями, Милана оставалась остаток пути молчаливой...
Развевался флаг на башне здания, к которому приближалась их карета. Это был тот самый замок Фалль под Ревелем в Эстляндской губернии, о котором говорил Милане супруг. На флаге на голубом с золотом поле красовались три розы и девиз: «Perseverance», что с английского языка, как знала Милана, означало «Настойчивость».
Подобный девиз заставил усмехнуться в себе: «Да, они настойчивы... Их стремления упорны, как и результаты, несущие настойчивое подчинение им».
Здание замка было из белого камня, а по краям выкрашен в розовый цвет с белыми полосами. Восьмигранная зубчатая башня с флагом грозно возвышалась, словно страж, оглядывающий округу и то, что находится за рекой с водопадом там, внизу.
Вокруг замка красовались клумбы с розами и георгинами, приглашая между собой пройтись ко входу, вокруг которого и по бокам, и сверху – вытягивались узкие окна, словно в средневековую эпоху.
Всё здесь дышало готикой и смешиванием различных направлений, что вполне отвечало требованиям сложившегося настроения, когда люди стали уделять внимание личности человека с его неповторимыми взрывами души и различными стремлениями...
Гостей встречал богато одетый дворецкий. Милана с супругом следовала за ним. Сначала они вошли в маленькую переднюю. Далее прошли в следующую комнату, которая была больше, в три окна, через которую проводили в дверь слева, где находилась столовая и где уже ожидали сами хозяева.
Милана молчала, отвечая на их дружелюбные приветствия скромностью улыбки и поддакивала супругу, что бы он ни рассказывал сейчас и потом, за ужином. Заметившая подобную неразговорчивость Миланы супруга Бенкендорфа вдруг вспомнила, что Милана обладает прекрасным голосом и, когда их супруги ушли гулять по замку в своих беседах, начала разговаривать на музыкальную тему...
– Милана Александровна, а я помню, как вы выступали перед государевой семьёй и нами во дворце, – обратила она, наконец-то, к себе внимание Миланы. – Вы были неотразимы, а голос ваш я забыть до сих пор не могу! Мало таких талантов.
– Благодарю, Елизавета Андреевна, – улыбнулась Милана, скрывая неприятные воспоминания от того вечера, но, заметив добродушие в глазах неповторимо красивой перед ней женщины, вздохнула чуть легче.
– Вас что-то тревожит, я заметила? – подсев ближе, тихо спросила Елизавета Андреевна.
– Да, – прямо взглянула в глаза Милана. – У меня прошение для Александра Христофоровича. Поскольку,... я знала уже, что мы приедем к вам в гости, не смогла удержаться, за что прошу прощения.
– Разрешите узнать, а какого рода прошение? – всё так же тихо продолжала спрашивать Елизавета Андреевна. – Дело в том, что я слышала вашу историю... Александр мне рассказал всё о вашем бывшем женихе,... о князе Нагимове. Это правда? Вы были связаны с ним?
– Да, это так, и моё прошение связано именно с Алексеем Николаевичем, – не стала Милана ничего скрывать.
– У вас есть дети, Милана Александровна? – вдруг спросила собеседница.
– Да, – удивилась Милана такому вопросу. – Я полагала, вы знали, что у меня есть сын... Он уже ходит.
– У меня уже пятеро. Последней дочери три года. Но даже если бы был всего один ребёнок, я бы его пожалела... Мой вам совет, с таким прошением обратиться прямо к государю, – тихо посоветовала Елизавета Андреевна. – Но подумайте о сыне.
– Я уже слала прошения и в канцелярию, и государю, не раз, однако ни одного ответа так и не получила. Ваш супруг заведует третьим отделением, а там решают вопросы и осуждённых от того восстания, – не понимала Милана.
– Странно, – повела бровями Елизавета Андреевна. – Насколько мне супруг рассказывал, канцелярия не получала от вас никаких прошений. Он даже удивлялся, как вы так легко пошли к алтарю с графом Краусе, когда было известно о столь бурном романе с князем, – удивлялась она.
– Что? – сглотнула ещё одну тревогу Милана, на что собеседница тут же принялась успокаивать.
– Вот как, – чуть задумалась Елизавета Андреевна и потом продолжила. – Мой совет, не говорите ничего ни моему супругу, ни своему, – постучала она нежно по её руке. – Идите прямо к государю. Лично! – шепнула она поскорее, так как голоса приближающихся их мужей звучали уже совсем близко.