12
Сладко спит, мой сынок.
Сон так тих и глубок,
Нет в нём страха и нет тревог.
И надежды полна
Моя в боли душа:
Всё ж хорошей ему будет судьба.
Скоро ты подрастёшь,
Познаешь мир и поймёшь,
Что есть правда, что есть ложь.
Будешь биться и ты,
Будут плакать мечты,
Но и счастья добьёшься ты.
Пронесётся, как день,
Моя жизнь, но, поверь,
Для тебя не закроется дверь.
Краше всех, лучше всех,
Моя гордость на век,
Ты – самый мой дорогой человек.
Наконец-то, вернувшись с супругом из имения Бенкендорфа, Милана первым делом помчалась к сыну. Она бросилась его обнимать, целовать, закружилась с ним в нежных материнских объятиях, нашёптывая о своей тоске без него и безмерной любви. Радости не было предела, что снова все дни посвятит лишь сыну.
Только судьба решала за неё, как и желание воспользоваться советом жены Бенкендорфа — обратиться лично к государю с прошением. Но пока первый день был посвящён лишь малышу, с которым Милана долгое время разгуливала по дому...
Пробуждая душу вновь к тревоге, приблизился скоро вечер и позвал вернуться в детскую спаленку. Милана, как обычно, снова закрылась ото всех и стала сама укладывать сына спать. Будучи заботливой матерью, она с его рождения привыкла ходить за ним сама, оставляя лишь только тогда, когда он уже глубоко спал в колыбели.
Покачивая колыбель, Милана ласково улыбалась, и Алёшенька, зная уже, что мама сейчас начнёт петь, тихонько слушал. И Милана пела со слезами на глазах одну и ту же колыбельную...
Это была колыбельная Александра Семёновича Шишкова — министра народного просвещения. Узнав о том, что он был членом Верховного суда над декабристами и выступал за смягчение наказаний, которое никто не принял во внимание, Милана не перестала петь эту колыбельную, хотя в свете, как и её супруг, выступали против мятежников.
Не перестала она её петь и тогда, когда узнала, что Шишков впоследствии стал выступать против сочинений, в которых были какие-нибудь противостояния монархиям и поддержка революций...
Оставляя своё мнение обо всём только себе, Милана никого старалась ни поддерживать, ни осуждать, полагая, что во всём есть свои плюсы и минусы, и что бы ни случилось, какой бы устрой ни одержал победу, люди всё равно разделятся на «за и против».
В её этом убеждении чувствовалось воспитание Николая Сергеевича Нагимова, который всю жизнь держался при своём мнении, стараясь и детей убедить в подобном, что и оказало влияние на их судьбы...
Так,... Милана пела, душа порхала от любви к сыну, к родным людям и родным краям, которым желала лишь больше добра и мира:
На дворе овечка спит,
Хорошохонько лежит,
Баю-баюшки-баю.
Не упрямится она,
Но послушна и смирна,
Баю-баюшки-баю.
Не сердита, не лиха,
Но спокойна и тиха,
Баю-баюшки-баю.
Щиплет ходючи траву
На зеленом на лугу,
Баю-баюшки-баю.
Весела почти всегда,
И не плачет никогда,
Баю-баюшки-баю.
Ласки к ней отменной в знак,
Гладит ту овечку всяк,
Баю-баюшки-баю.
Так и ты, моя душа,
Будь умна и хороша,
Баю-баюшки-баю,
Если хочешь, чтоб любя
Все лелеяли тебя,
Баю-баюшки-баю*.
Сын уснул и будто был ещё более спокоен. Милана осторожно прекратила качать его колыбель и глубоко вздохнула, как к ней крадучись вошла горничная:
– Барыня, гости там к вам... Уже несколько дней ходят, ждут встречи с вами. В гостиной они.
Милана тут же отправилась в гостиную, надеясь на встречу с Ириной, с которой вот-вот должна была увидеться, как договаривалась до отъезда из Петербурга. Но... это была не она... В гостиной тревожно перешёптывались прибывшие Александр и Анастасия.
– Вы?... Как же, – растерянно вымолвила Милана.
Она не ожидала, что они, скрывающиеся всё это время, чтобы Александра не словили и не приставили к суду, как остальных участников восстания, вдруг осмелятся вернуться в Петербург...
– Добрый вечер, Милана Александровна, – в приветствие поцеловал Александр её руку. – Мы вернулись, да, – встал он вновь рядом с Анастасией.
Милана в недоумении глядела то на него, то на неё, оглядывалась на открытую дверь и видно было: боялась, что их здесь обнаружат...
– Не волнуйтесь, – тут же успокоил Александр. – Мы были в тайной переписке с Николаем Сергеевичем, и в курсе всего... Совсем недавно оказалось, что с меня были вдруг сняты все обвинения, посчитав меня заблудшим среди организованных обществ, что я, видите ли, не понимал, что делаю, и не был основательно посвящён в истинные причины организующегося восстания, – сообщил он, и через его голос был слышен протест терзающейся души. – Вот мы и вернулись.