* – А. С. Шишков, 1783 г.
13
Холодные, продолжительные зимы в Чите. Многие страдают от холода, когда в течение полугода температура воздуха достигает минуса тридцати пяти градусов... Жёны осуждённых утеплили свои домики присланными коврами, достраиванием дополнительных полов, сами топили печи и готовили еду, чтобы как-то выжить в этих тяжёлых условиях для них, привыкших к роскоши жизни.
В тюрьме тоже постоянно топили печи. Также осуждённые топили и свои дополнительные дома, которые были выстроены для их занятий. Теперь, зимой, не были заняты копанием рвов или строительством дорог. Кололи лёд на реке, чтобы организовать погреба, или на мельнице мололи на жерновах рожь.
Вернувшись с работ, многие вновь собрались на очередной отдых... Проведя урок голландского языка, Алексей расслабленно сел на стул, пока его товарищи расходились на отдых в камеры...
– Ты бы их предупредил, как Мишель Лунин, в совершенстве знающий английский, – встал рядом один из оставшихся и улыбнулся. – Акценты ужасны! Читайте, пишите, но не говорите на этом языке!
– Да, Константин, понимаю, – хихикнул Алексей в ответ. – Надо жить в нужной среде, чтобы правильно научиться говорить, но... Заложим начало.
– Фух, какой мороз, – вернулся Андрей Розен. – Скучаю по нашим купаниям в Чите!
– Да, жалко только солдатиков, – улыбнулся Алексей. – Туда, сюда, ружья на плече. И ходили весь день нас водили к реке. Бедные!
И их дружный смех полился вокруг.
– Да не жалуйтесь. Сейчас всё лучше, чем когда прибыли сюда, – продолжал Константин. – Холод, печи дымят, окна в решётках, ко всему ещё и заколочены досками, – махнул он рукой. – Шум от этих цепей... Жуть.
– Верно, Торсон, – подтвердил Андрей. – А сапоги под кандалами истирались как! То железо это раскалено летом, то зимой обморожено, – содрогнулся он от неприятных воспоминаний. – Но! Никогда не забуду, как трогательны и превосходны были служба и пение в великую субботу пред Христовым воскресеньем! Помните, в девять вечера, по пробитии вечерней зори, после восторженного восклицания Христос воскресе, вдруг зазвенели цепи узников, бросившихся в объятия с братолюбивыми лобзаниями... И когда двери заперли на замки, мы мысленно продолжали обнимать наших отдалённых родных...
– Да, – протянул в приятном воспоминании и Константин Торсон.
– Чего вас в ту степь понесло? – грустно улыбнулся Алексей.
– Скучаем по теплу, – пожал плечами Андрей.
– А я по цветам... Красиво они тут цветут. Совсем другие, чем у нас. Николая попрошу их изобразить заместо меня, – улыбнулся Константин.
– Меня? - вошёл к ним и сам Николай и расплылся в добродушной улыбке.
Дальше разговоры шли о прекрасных портретных и пейзажных работах Николая, которые он уже успел создать. А скоро Николай стоял в своей камере вместе с Алексеем, вновь рассматривая их... Взгляд Алексея пал на уже знакомый портрет молодой дамы.
– Ты его сохранишь, наверное, на всю жизнь, - сказал Алексей и тяжело вздохнул, видя перед собой прекрасное прошлое со своей любимой, со всё так же дорогой ему Миланой. – Любовь Ивановна Степовая,... как живая... Останется навсегда молодой. А медальон её где? У тебя ещё?
– Возраст неважен, – улыбнулся Николай. – Как и внешность! Медальон, что ты в Голландии при мне видел, я боле не имею.
– Эх, – в сожалении улыбнулся Алексей. – Но может, ещё будет встреча... А надпись свою ты впервые на французском написал... На её портрете, – заметил Алексей.
Николай промолчал. Алексей понимал почему... Душа запомнит всё, что дорого. Пусть нет надежд на возвращение того, что ушло, что оставлено...
(портрет Л. И. Степовой, выполнен Н. А. Бестужевым, 1827)
Они присели на стулья и продолжили смотреть на портреты.
Как портреты родителей и сестёр, так и портрет возлюбленной Николай исполнил на слоновой кости. Тонко был вычерчен кистью контур её лица и локоны. С точностью деталей вырисованы сложные рисунки кружев. Видно было сразу, что Николай выполнял все свои работы с любовью, тщательно, тратя долгое время на их обработку, кропотливо и точно передавая детали, которыми, на удивление всем, владела его прекрасная память...
– Жалко, что Миланы твоей я не видел ни разу, – высказал вдруг Николай. – Подарил бы и тебе портрет.
– Жалко, что не умею рисовать, – задумчиво вымолвил Алексей.
– А ты научи его, Николя! – предложил находящийся с ними в камере один из соседей, который оторвался от чтения книги и встал рядом любоваться картинами.
– Нет, – тут же отказался Алексей. – Меня учи не учи рисовать, я не могу, – махнул он рукой и заулыбался. – Есть у меня её портрет, – попятился он к выходу и приставил палец ко лбу. – Там...
Алексей вернулся в свою камеру, где так и жил с заключёнными товарищами...
– Ну, как там дела? Нарисовал Николя ещё кого? – поинтересовался тут же Андрей.
– Нет, смотрели, – покачал головой Алексей и сел на кровать. – Жаль несбывшуюся любовь... Но как некоторые люди могут оживить их лица!
– Я храню в себе и жду, – задумчиво сказал Андрей. – Скоро прибудет... Скоро, – улыбнулся он в мечтах.