Это была сопка близ Читы с могилой неизвестного. Огромный крест возвышался на высоком холме, и видно его было издалека, находясь там, вдали, у подножия горы — в селении Читы. И с этой горы можно было отчётливо видеть и красный павильон (дом коменданта), и выстроившиеся домики жителей.
Алексей наблюдал, как Николай рисовал, и не переставал восхищаться этим человеком, полным стольких талантов, идей, которые бы могли развиться больше, чтобы дать и Родине, и родным, и всем вокруг ещё больше отрады да пользы...
Покинул ты морские берега.
Оставил стены дома безвозвратно,
Не позабыть об этом никогда...
Мечты, стремленья... Нет пути обратно.
Ты сам учился стать мастеровым,
Пытался разузнать про всё на свете.
А жизнь кружилась вихрем штормовым,
Ты след оставил в книгах, и в портрете.
На тысячи последующих годов
Всё ты оставил, что необозримо...
И таинства твоих кистей и слов
Не смогут не заметить, глянув мимо.
Пройдут по твоему пути не раз,
И сделают всё то, что не доделал.
И будут помнить тех, кто созидал...
Расскажут, не забудут это – детям.
(автопортрет, Н. А. Бестужев)
17
Как только Александр Христофорович Бенкендорф прибыл в кабинет к государю, тот пронзил гневным взглядом:
– Бенкендорф! – вскрикнул в ярости государь и стукнул по столу, перед которым стоял. – Сколько можно?! Что это всё значит?!
Стараясь держаться ровно и спокойно, Бенкендорф приблизился и положил на стол докладной лист, с которым пришёл.
– Вы, начальник третьего отделения, которое я так безоговорочно доверил вам! – продолжал гневаться государь, отшвырнув лист на пол. – Не смогли уследить подобные интриги за моей спиной, без моего согласия! Как?! Как посмели?
Бенкендорф молчал, понимая вину. Тишина воцарилась ненадолго. Найдя подходящие слова, он сказал:
– Мы отправляли князя следом на каторгу, чтобы там служил канцелярии. Как только я узнал, что доносы были ложные, сразу приказал Краусе передать приказ об отмене наказания и назначении на должность.
– И что, что он там?... Как? – чуть успокоившись, выпрямился государь.
– Всё проходит, как должно. Никаких жалоб. Выполняет все поручения. Канцелярия получает подробные отчёты, – доложил Бенкендорф, что вызвало облегчённый вздох государя.
– Мерзавец Краусе... Повезло ему, что мёртв. Про доносы я хочу узнать подробнее и факты хочу получить. Что ж,... пусть тогда Нагимов там и служит, раз так хорошо идут дела. Не забудьте выдать графине Краусе отказ, да предупредите, чтобы не слала ещё прошений. Они рассматриваться больше не будут! Хватит!
– Да, Ваше Величество, – кивнул в согласии Бенкендорф.
– И что там, освободили князя Тихонова? – поинтересовался дальше государь, на что к нему тут же, по приказу Бенкендорфа, пропустили уже аккуратно переодетого, как когда служил в канцелярии, и самого князя Дмитрия Васильевича Тихонова...
– Князь, – опять вздохнул свободно государь и подошёл ближе. – Прошу ещё раз простить за подобное недоразумение и столь долгое заключение без вины. Я полагаю, – смотрел он в глаза гордого и молчаливого перед ним князя. – Я полагаю, вам уже выписали отпуск на месяц?
– Да,... Ваше Величество, – не желая вступать в разговор, тихо ответил тот.
– Вот и отдохнёте, придёте в себя, а там добро пожаловать назад, на прежнюю службу! – хлопнул в ладоши довольный государь. – Вы можете идти, князь. И ещё раз, примите искренние извинения.
– Разрешите просить, Ваше Величество, – продолжал стоять тот.
– Что? – удивился тот, но будто смягчился. – Ну, что ж... Просите.
– Вернуть князя Нагимова из Читинского острога.
– Нет! Ни в коем случае! Он там не в каторжных работах, а на службе! Ступайте, ступайте!
И Дмитрий понял, что добиться желаемого у него пока не получится. Он послушно откланялся и покинул дворец скорее, как мог... Будто вот-вот и вернут в заключение...
И вот, воздух. Чистый воздух. Воздух свободы. Воздух справедливости. Что чувствовал Дмитрий — он пока не понимал, осознавая лишь одно: оправдан и отпущен;... теперь он может дышать и видеть много света...
Воздух — это чистый небосвод,
И лучезарный день.
Воздух — это радости полёт,
Когда не бьёт мигрень.
Воздух — это свободен вновь,
И вновь лето поёт.
Воздух — ты вновь идёшь
Между родных домов.
Там, в синеве, есть шар земной,
Ему понять легко,
Что лишь свободною душой
Жить сердце вновь могло.
Свобода — мир для всех,
Когда и черна ночь.
Свобода — счастья долгий век,
Когда нет горьких слёз.