– Что ты, милая, неужели ты не заметила за все-то годы дружбы с нами? – улыбалась Татьяна Васильевна. – Мой супруг – мой первый друг, хоть и живём в разъездах! И он не только не будет против, что я помогу, но и сам поможет. Помнишь, как помогали Семёновы? Как мы пытались устроить и тебя в театре? Не буду раскрывать всех секретов, но Николай Борисович без ума от твоего голоса и как ты можешь петь. А у него, уж ты знаешь, вкус имеется ко всему прекрасному! Я немедленно отпишу ему в Москву, моя дорогая. Не заботься о плохом, и оно отступит! И не только я умею вести дела, как ты видела, но и у моего супруга железная хватка. Он прекрасный организатор!
– Не будет ли Николай Борисович против помочь мне, связанной всей душой, поддерживающей Алексея, переживающей и за тех, с кем он? – боялась Милана за реакцию супруга Татьяны Васильевны, но та спокойно ответила:
– Да, Николай Борисович не за революционный прогресс, а созидательный, но он добродушен и к тебе, потому что касается это тебя. Как и я, он поможет, поверь. Вот, например, со сторонником, с человеком, который рвался в общества восставших, но его не приняли, Николай Борисович подолгу проводит время в беседах. Они нашли общий язык, очень сблизились. Я говорю про Александра Сергеевича Пушкина, – улыбалась она в нежности глаз. – Вот, кто досконально изучил Николая Борисовича. И даже посвятил ему некоторые свои сочинения! – гордилась она. – Они встречаются часто в Москве и в английском клубе Николая, в который приняты и другие замечательные литераторы. К примеру, Пётр Андреевич Вяземский, или как был Грибоедов, – перекрестилась Татьяна Васильевна.
– Как жесток свет, что распустил такие коварные слухи о вас и вашей жизни, – опустила Милана взгляд в сожалении о том, что интриги света портят жизнь. – Вы святые люди.
– Ой, милая моя, какие святые! Что ты! Но ты смотри на нас, может, научишься так же не обращать внимания на все эти мелкие дрязги, – делилась опытом доброжелательная собеседница. – В наш век доброты не понимают, принимают её за скупость; увлечения к искусству почти не разделяют, а уж из зависти готовы вылить вёдра грязи!
– Ваша правда, Татьяна Васильевна, – согласилась Милана. – Однако, это так печально... Будет ли когда-нибудь иначе? Ведь вы и ваш супруг и простых людей любите, а в свете таких мало в наш век. Будут ли воспитаны будущие поколения так же?
– Милая моя, лапушка, – умилялась та. – Всё зависит от нас, как уж мы воспитаем наших потомков! Потихоньку, помаленьку. И никак не революцией, – подмигнула она.
– Как жаль, что за всем случившимся я отстранилась от всего, в том числе и от искусства, театра, почти не читаю, – разочарованно высказалась Милана.
– Ничего, моя дорогая, у тебя такой период в жизни. Надо устроиться. Это всё проделки молодости! Всё ещё будет, поверь. Вот, вернёшь Алексея, и всё будет налаживаться! – блеснула вновь оптимистичностью Татьяна Васильевна. – Ах, ещё узнала, чуть не забыла, – что-то вспомнив, легонько хлопнула она в ладоши. – Я бы посоветовала тебе обратиться к Екатерине Фёдоровне Муравьёвой с просьбой передать хоть весточку Алексею. Оба сына её тоже на каторге за то восстание. Да невестка туда за мужем последовала. Екатерина Фёдоровна так же, как и ты, писала прошения, не раз, и оставались они без ответа. Теперь её дом полон писем с каторги, постоянно она высылает всё необходимое для сыновей и остальных, кто что просит, кто в чём нуждается. Полон её дом и посещениями родственников ссыльных. Она помогает всем и каждому, чем может. Вот, ещё одна добросердечная великосветская барыня, учтивая и милая. И я уверена, что она не откажет и тебе.
– Вы святая! – с восхищением вылетело из души Миланы, вдохновившейся теплом жизни. – Я немедленно отправлюсь к ней!
– Подожди немного, моя хорошая, – хихикнула Татьяна Васильевна с умилением. – Раз уж я здесь, мы бы с тобой рассмотрели сначала бумаги на имения и дом, а потом я бы тебя отпустила. Договорились?
– Да, – вскочила Милана и, чтобы сдержать так и рвущуюся наружу отраду, сомкнула руки крепко перед собой, словно молилась на удачу не покинуть её в этот раз.