Прибывшая на услышанные крики Дарья отозвала маленького Алёшу к себе, забрав с собою, на что мальчик не был против, начав тут же что-то своё рассказывать...
– Милая моя, – опустилась перед рыдающей Миланой и залившаяся слезами Анна.
Они обхватили друг дружку в крепкие объятия, а их души знали: не останутся одни в общей беде... Боль. Страх оставить сыновей. Боль... Боль... Но надежда есть... Она жива и сильна! Вера ещё сильнее...
25
Возлагаются запреты
Под желаньем лютой смерти.
Нагоняют ложью ветры,
Уносящие надежды.
Что им скажешь –
Не докажешь.
А всё спрячешь –
Ложью накажешь.
Пахнет наказанье кровью,
Да крестом у изголовья.
Стены шепчут нам про слёзы
Тех, кто тоже был прохожим.
Встанешь против –
Закуют в ножны.
Стонешь в боли –
Умрёшь и на воле.
Семнадцатого июня тысяча восемьсот тридцатого года Анна Васильевна Розен выехала из Москвы в дорогу на каторгу к мужу. С ней, одевшись под прислугу, под её горничную, выехала и Милана. И вот, спустя тяжёлые, тянущиеся однообразием дни, тридцать первого июля они оказались в Иркутске, как бы души и сердца ни рыдали и ни кричали о сыновьях, которых пришлось оставить ждать в руках родных людей...
Иркутск.
Славившийся купеческий город снова принимал тех, чей путь пролёг к краю каторги. И выпало на его долю увековечить их следы. Повезло ему, что запертые в Сибири осуждённые не пропали, посвятив себя планам развития этого края со многих сторон: хозяйственных, образовательных, научных, культурных и промышленных...
Уже давно ожидая прибытие очередной жены каторжника, городская голова Иркутска выскочил на улицу сразу, как только её коляска остановилась на дворе.
– Баронесса..., э... фон Розен? – спросил он для уверенности, на что та, гордо восседая, лишь кивнула. – Константин Петрович Трапезников, – представился он. – Городской голова Иркутска. Вам следует пройти сюда, – указал он на здание за ним. – Вас немедленно примет Иван Богданович Цейдлер, гражданский губернатор.
Он вежливо помог баронессе сойти с кибитки.
– Моя горничная пройдёт со мной, – сообщила та, указав рукою и строгим взглядом на скромно вставшую рядом Милану, которая всем видом простой крестьянки никак не вызвала подозрений.
– Ради бога, – согласился Трапезников и проводил их пройти на встречу к губернатору.
– Добрый день, – поднялся из-за стола тот, оставив сразу свои бумаги, которые до того внимательно прочитывал. – Анна фон Розен?
– Да, Иван Богданович, – ответила та, сев на подставленный для неё стул.
– Вы с кем? – тут же взглянул он на вставшую с ней рядом Милану, которая от страха быть разоблачённой не поднимала печальных глаз и молчала.
– Моя горничная, – сообщила Анна. – У вас есть какие-то возражения?
– Нет, что вы, – махнул рукой тот и сел обратно, кивнув писарю записывать. – Вы верно устали с дороги. Вам уже подготовили ночлег в доме купца Кузнецова. Там останавливались и иные дамы, отправившиеся следом за мужьями, как и вы, – в видимой усталости сообщал он. – Вам будет интересно, отдохнёте...
– Давайте уж сразу ваши бумаги. Наслышана я уже о проездах остальных, – строго выдала Анна в его удивлённые глаза, взглянув и на писаря, и на стоявших у дверей стражников. – Мне есть где остановиться и без советов.
– У меня предписание, – хотел объяснить свою сторону тот, но Анна замотала головой:
– Зачитывайте!
– Раз вам угодно, – взял он один из листов перед собой. – Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается естественно причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет уже признаваема не иначе, как женой ссыльнокаторжного, и с тем, вместе принимает на себя переносить всё, что такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать её от ежечасных могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут в том как будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущую равную с ними участь, себе подобной.