Он успокоился и снова исчез внутри своей повозки...
Двадцать второго августа остановка была в селе Укир. День был прохладным.
(Село Укир, Николай Бестужев, 1830 г.)
Не доходя до села, прошли небольшой берёзовый лес. Когда вышли из него, показалось Укирское озеро и село с каменной, но бедной церковью. В ту днёвку удалось покупаться, хорошо отдохнуть за беседами друг с другом с чаем и обедом. Вновь увлекались то чтением книг, то газет, а то и игрою в шахматы. Снова выходили гулять вокруг и любоваться местом, которое Николай Бестужев тоже зарисовал.
Там же проводили на поселение и закончившего отбывать наказание одного из осуждённых. Это был Хрисанф Дружинин. Ему дали ящик с табаком, чтобы в Иркутске передал одной княжне, а она должна была доставить спрятанные там письма по назначению, как помнил Алексей, и уверил всех, что ящик уже просмотрен им лично.
Когда же перешли очередную деревню, Погромскую, день был снова ясный. Идти было даже жарко, но после обеда загремел гром и посыпался ненадолго град, который возобновился ночью и не давал многим спать. Следующие дни проходили ещё деревни, где встречались дома и на русскую стать.
Таким образом, осуждённые шли по живописным тропам и приближались к Петровскому заводу. Многие во время похода даже отходили на некоторое расстояние в стороны, чтобы заниматься излюбленными ботаническими исследованиями флоры или сбором коллекции насекомых.
В день проходили по двадцать, а то и тридцать вёрст, и каждые два дня пути устраивалась днёвка на отдых, где все могли насладиться свободным ветром и беседами друг с другом или встречающимися жителями или... вспомнить оставленных далеко родных, любимых, помечтать о новой с ними встрече...
В ночь на встречу я к тебе собрался.
Это было ведь во сне, не наяву.
Голос твой мне вдруг раздался.
Ты ждёшь меня, и, значит, я приду.
Паруса под ветром злобы сильным
Понесли корабль мой снова прочь.
Гром небес залился светом дивным.
Разрушил шторм мой крепкий сон.
Не увидать тебе моей здесь смерти,
И не стоит она передо мной.
Да злые сети расставляют черти.
Но я гоню их прочь своей грозой.
Да разожгу же свечи я на веру.
Да помолюсь и в сердце снова я.
Пробью и эту мерзкую здесь стену.
Но верю, что увижу вновь тебя.
И закричат нам с неба злые птицы,
Да пролетят они над головой.
Но выйду я из стен всех в мире тюрем,
Где запирает жизнь порой.
Да знаю, знаю, что не зарекайся
Ни от сумы, да и ни от тюрьмы.
Но вера в справедливость не пропала.
К свободы берегам вернёмся мы.
28
Двадцать седьмого августа тысяча восемьсот тридцатого года. Переход осуждённых из Читы в Петровскую тюрьму продолжался. Погода была в тот день холодная, с ветром, будто уже давно гуляла осень. Выйдя в восемь утра из очередной деревни, в три часа дня пришли на другую днёвку, которая была в Онинском бору, в небольшой деревне, где их разместили в юртах...
– Ну, сегодня будешь с нами в палатке? – подошёл Николай Бестужев к Андрею Розен после чаепития, который тот устраивал для их отряда.
– А где Лёшка? – оглянулся Андрей в поисках.
– Он пошёл пообщаться с плац-адъютантом, потом с Луниным. Всё спорят.
– Хотят ещё спорить? – улыбнулся Андрей.
– Да, – встал к ним Торсон. – Лёшка упрямец! Думает, будто сможет убедить в своих взглядах. Устал я им обоим повторять, чтобы перестали эти схватки, кто кого в будущем победит.
– Если бы да кабы, – закивал Николай и махнул рукой на их юрту. – Идём, Андре, мы тебе покажем, как спать будем. Вместе с Лёшкой соорудили!
– Давайте, а то уже мне кормить всех надо, – с воодушевлением согласился Андрей.
Они прошли в юрту, где их встретил и брат Николая — Михаил. Андрей был восхищён тем, что их четвёрка бывших моряков приготовила каждому по матросской койке из парусины. Каждую такую койку они подвесили к четырём вбитым кольям, чтобы не лежать на земле.
– Хоть раз в жизни посплю, как матрос! – воскликнул радостно Андрей, залившись в дружном смехе с товарищами.
Примкнувший к ним Алексей обнял его за плечи и гордо сказал:
– Умно, нет?
– Лёшка, головы у вас, мореплавателей, сообразительные, – взлохматил ему Андрей волосы на голове.