И когда закат уже давно растворился, спрятав последние лучи солнца, Милана оставалась стоять рядом со своими канареечками и время от времени поглаживала их клетку. Ночь набежала быстро, нагнав за собою холодную осеннюю темноту... Только спать Милана не думала. Мысли были заняты воспоминаниями о прекрасной весне и начале лета, которые провела вместе с любимым человеком.
Как они наслаждались каждым мгновением! Сердце вновь запорхало в восторженности любви и душу тянуло лететь искать отнятое, но ночь укрывала небо одеялом туч и словно заставляла время забирать прошлое всё дальше и дальше, не давая ни одного шанса вернуть хоть что-нибудь.
Только слёзы, и снова слёзы, заставили Милану опуститься на мягкое одеяло постели, а там,... уткнувшись в подушку, выливать упрямую горечь тоски, пока сон не овладел обессилившим телом и сознанием...
Бледное, неяркое, словно тоже проплакавшее всю ночь, осеннее утро подкралось вновь. Зябкий промозглый ветер, казалось, подул сразу, как только на порог дома вышел Николай Сергеевич. На глазах его тоже искрились капли слёз, которые он пытался сдерживать, не давая волю слабости от переживаний. Серым туманом приветствовало его это столь неблагоприятное утро. Николай Сергеевич знал, что стоит на пороге важного решения, и оно не могло больше ждать.
Как только закончился тихий завтрак, согревающий горячим чаем, Николай Сергеевич удалился в свой кабинет, приказав позвать к себе супругу и Милану. И совсем скоро обе, взволнованные от столь неожиданной просьбы прийти, предстали перед его глазами.
Он повернулся от окна, у которого всё это время стоял в поисках нужных слов предстоящей беседы, и указал присесть на расставленные перед столом стулья...
– Милана, – сразу начал он и, сев за стол, взял в руки лежащее там, распечатанное и, видимо, уже прочитанное письмо. – Как бы трудно мне ни было сказать сейчас всё, что скажу, но я считаю своим долгом это сделать...
Он положил конверт на стол и стал потирать свою сжавшуюся душу в груди. Предчувствуя неприятный разговор, Милана взглянула на его супругу, но её взгляд был устремлён вниз, где руки теребили уже мокрый от слёз платочек.
– Я получил документ, что тебе да Ивану вернули имя и титул. Но, кроме того, у тебя и Ивана... У вас в живых оставалась только тётка, – сообщил Николай Сергеевич. – Она жила в Москве... На днях я получил неприятное известие, что она преждевременно скончалась. Что, как, мне не ведомо... Но, – начал он стучать по груди, которая словно зажала доступ воздуха.
– Николай Сергеевич, вам худо?! – вскочила Милана и вместе с его супругой подбежала к нему.
– Нет, – выдавливал он из себя, продолжая бить по груди и стараясь сесть снова прямо. – Сядьте... Всё... Я должен это сделать... Сядьте! – прикрикнул он, и дамы послушно вернулись в свои кресла.
– Она пережила своих детей и решила, что всё, что у неё было нажито и что удалось получить от вашего отца, передать вам, – продолжал он, снова задышав, но тяжесть так и давила неустанно. – Но на условии, если ты, Милана... Если ты пойдёшь под венец с графом Павлом Петровичем Краусе.
– Что?! – еле слышно вымолвила Милана.
– Не делай этого, Николя, – раздался молящий голос страдающей супруги.
– Нет, матушка, должен, – отказал он и снова обратился к Милане. – Ты подумай, очень хорошо подумай... Павел Петрович кажется достойным человеком. От вашего союза и Иван получит наследство, и ты... И ребёнку твоему будет хорошее будущее! Ну нет больше с нами Алексея! Нет!
– Нет, – замотала головой Милана, не удерживая покатившуюся слезу горя. – Я к Алексею поеду!
– Никуда ты не поедешь! – крикнул строго Николай Сергеевич, отчего вздрогнувшая супруга тоже стала заливаться слезами:
– Николя, умоляю, не допусти...
– Слышала я, – продолжала в отчаянии Милана. – Некоторые жёны отправились следом за мужьями!
– Ты ему не жена! – прикрикнул Николай Сергеевич. – И ты не отправишься следом! Я не позволю тебе оставить ребёнка здесь, на чьей-либо шее расти без родителей! Слышала ли ты, что детей брать туда не дозволено?!
– Я вернусь с Алексеем! – крикнула в ответ Милана. – Я не выйду за другого!
– Тебе совесть позволит бросить позади ребёнка?! – давил он гневным взглядом в ответ. – Тебе совесть позволит лишить и брата наследства?!
– Не предавал меня Алёшенька, и я не предам, – разрыдалась Милана, уткнувшись лицом в ладони.
– Пусть, – выдохнув и от своего душевного горя, сказал Николай Сергеевич и облокотился на спинку кресла.