Несколько раз перечитав всё, Алексей не стал ничего больше исправлять или дописывать. Вскоре жандарм вернулся и забрал письмо. Появившийся следом другой связал руки Алексея тугой верёвкой и повёл за собой...
На улице была уже ночь, но совершенно темно Алексею стало в тюремной карете, в которой его доставили в ров Кронверкской куртины. Там... поставили перед строящимся эшафотом и один из присутствующих офицеров подошёл:
– Вы будете лицезреть казнь пяти злодеев, как и мы. Вас прогонят сквозь строй, как и остальных осуждённых. Вы последуете за ними. Вы будете ощущать то же, что и они, будете отрабатывать с ними вместе грехи на каторге, слушать их речи, планы и подумаете, на какой стороне стоите. Если ваша цель останется неизменной, ваша могила будет в Сибири, – очень тихо этот офицер пояснил ему всё, что хотел, или ему было сказано, как подумалось Алексею.
Офицер вернулся на своё место. Алексея отвели в сторону, накинули на его плечи чей-то мундир и приказали не двигаться. Ему казалось, что в эту ночь не спал, наверное, никто...
Очень скоро он увидел толпу выведенных участников восстания и наблюдал с потёкшими по щекам слезами гражданскую казнь.
Снова звучали приговоры, над головою каждого ломали шпагу в знак лишения чести, чинов. Срывали мундиры с тех, кто был из них военным, и бросали в горящие рядом костры. Глаза некоторых встречались с дрожащим взглядом вместе переживающего Алексея.
Они узнавали его, видели его связанные руки и не принадлежащий на плечах мундир. Они понимали, что его участь тоже не из благоприятных, и с сожалением кивали в ответ.
Скоро Алексей заслышал звон цепей. Он вытер рукавами слёзы и увидел приговорённых к казни... Они шли в оковах... Вид у них был опрятный, лица чистые, побритые, за исключением одного Каховского, который, видимо, не посчитал нужным прихорашиваться для данного события.
Он шёл впереди, а за ним парами под руку шли Бестужев-Рюмин с Муравьевым и Рылеев с Пестелем. И слышно было, что Пестель, проходя мимо эшафота, сказал по французски: «C'est trop» (Это слишком). Как бравые офицеры, они бы предпочли, чтобы их расстреляли, но всё складывалось против.
Алексей стоял в стороне и глаза его слезились от обиды за них и боли в душе, которая переживала, которая боялась за предстоящее больше, чем они...
На груди у каждого из них висела кожаная табличка с надписью «Преступник» и его именем. Смертники сидели на траве и казались такими спокойными, словно отдыхали на пикнике, но все были серьёзными, кратко перешёптывались о чём-то на французском языке и снова молчали.
Скоро к ним подошёл священник. Их вывели к эшафоту, где виселица ещё не была готова и вокруг возился инженер с подручным. Затем вышедший полицмейстер зачитал сентенцию Верховного суда и последние слова воскликнул громче:
– За такие злодеяния повесить!
Алексей следил за всем и сдерживал снова напрашивающиеся слёзы, как и крики души. Он замер, услышав выкрик Рылеева:
– Господа! Надо отдать последний долг!
И все приговорённые встали на колени, стали креститься и глядеть в небо, которое с ними вместе хмурилось и нагоняло тучи будущих слёз. Только время ужасно тянулось и будто издевалось даже тем, что виселица оказалась слишком высокой... Её пришлось переделывать. А пока это время тянулось, смертникам приходилось сидеть на траве и ждать.
Они срывали травинки,... кидали жребий, кому за кем идти на казнь, и... так и случилось... Снова их вывели,... поставили на скамью у висевших верёвок, которые заметно были разной толщины и разного качества. Два палача стали подходить к каждому,... надевать им на шеи петли, а потом... белые колпаки.
Рылеев тихо напомнил палачам, что руки следует тоже связать, и спохватившиеся те исправили ошибку...
Барабанщики забили дробь... Сердце Алексея забилось как никогда. Страх, пронзивший тело иглами, бил и колол. Алексей смотрел вокруг, но никто не шевелился, все молчали. Он видел, что за происходящим наблюдают гордо возвышающиеся на конях генералы, а вместе с ними – Бенкендорф, бросающий время от времени взгляд и к нему. Но Алексея то внимание уже не волновало.