Твердо. Резко. Не желая слушать возражений. У меня внутри кипит от злости и непонимания. Как так можно? Как можно такое говорить своей дочери? А если бы его конкурентом был бандит и убийца? Маньяк? Старик? Он бы тоже подложил меня под такого человека, потому что бизнес — важнее дочери?
Как можно настолько потерять человечность, что собственная дочь становится разменной монетой в играх за деньги? Он не просто отвергает меня, он унижает — растаптывает мое достоинство, превращая в инструмент для игр. Но самое страшное в том, что папа делает это с такой холодной расчетливостью… у меня мурашки по телу и неприятная дрожь.
Не доедаю завтрак, встаю и выхожу из дома. Папины слова и мысли буквально выворачивают наизнанку. Звоню Зине, и мы болтаем всю дорогу к офису, обсуждая последние новости. Зинка укатила со своим бывшим парнем в Париж, и теперь рассказывает мне, какая красивая Эйфелева башня, какие там вкусные булочки и кофе, а ещё — добрые люди и тепло.
Её беззаботный голос и смех успокаивают, хотя внутри все ещё клокочет после утреннего разговора. Я вешаю трубку и смотрю на время — я снова опоздала. На целых двадцать пять минут.
Когда я вхожу в офис, Матвеев сидит в моем кресле и пьет кофе. Он тут же смотрит на часы и недовольно цокает.
— Двадцать пять минут, — протягивает, — когда мы придем к тому, что ты не опоздаешь? Судя по статистике, в пятницу ты приедешь вовремя.
— Встань с моего кресла, — ехидно на него смотрю, бросая на стол сумку.
После разговора с отцом каждое замечание воспринимается как упрек, я не могу забыть его слов, и это убивает изнутри.
— Так когда же ты придешь вовремя? — Антон Львович демонстративно отхлебывает кофе и наслаждается моментом своей власти надо мной.
Вчера я бы поиграла с ним в эту игру, но не сегодня. Сегодня я не хочу совсем ничего. Сначала отец, теперь этот козел… Кровь кипит внутри, хочется ее успокоить, выплеснув всю свою агрессию прямо на смазливой мордашке Антона Львовича.
— Никогда, — психую и несильно ударяю его по ноге носком лофера. — Встань же ты уже наконец!
Практически срываюсь на крик и не понимаю как начинаю плакать. Эмоции вырываются наружу, и я даже не обращаю внимание на Матвеева, подскочившего с кресла и разлившего на себя кофе. Его сильные руки обхватывают меня за талию и тянут на себя. Он несильно подталкивает меня в спину, и мы скрываемся в его кабинете.
Матвеев усаживает меня в свое кресло и садится на стол напротив, осторожно стирая подушечками пальцев мои слезы. Я поднимаю глаза: его взгляд полон тревоги и нежности.
— Что случилось? — его голос звучит тихо и обеспокоенно. — Ты можешь мне рассказать.
— Я…
Пытаюсь собраться с мыслями, но не выходит. Эмоции бурлят внутри, вырываясь наружу. Матвеев замечает мое состояние и, не произнося ни слова, берет меня за руку, подносит ладонь к своим губам и нежно целует. Этот нежный жест немного успокаивает. Антон Львович не торопит, терпеливо ждёт, пока я буду готова ему все рассказать.
— Я поссорилась с папой, — говорю лишь часть правды, не хочу ввязывать его в наши дела.
— Твой отец — козел, я не удивлен, — гладит меня по голове, продолжая целовать ладонь. — Расскажи, что случилось.
— Не хочу, — шмыгаю носом, локтем утирая слезы. — Спасибо за…это, — намекаю так на нежность, которой он меня окружил. — И прости за эту сцену.
Встаю, мысленно приводя себя в порядок. Я не хочу давать слабину. Не собираюсь показывать себя такой. Я — дерзкая, взбалмошная, как выразился отец, инфантильная и помешанная на деньгах девочка — такой и буду оставаться. Чувства мне не присущи.
— Не стоит извиняться за свои эмоции, — расстёгивает пуговицы на рубашке. На белоснежной ткани безобразной кляксой проявился разлитый кофе. — Это нормально — чувствовать. Ты же не бессердечная.
— Я та ещё стерва, — закусываю губу, когда его подтянутое тело предстает передо мной.
— Может, и стерва, — улыбается, — но точно не бесчувственная.
Снимает рубашку, а я наблюдаю. Его грудь широкая и мощная, с четко очерченными мышцами пресса, которые образуют идеальный рельеф из шести выразительных кубиков. Короткие темные волосы покрывают грудь, образуя привлекательную дорожку, которая спускается к животу, становясь все реже и тоньше по мере приближения к поясу.