— Все хорошо? — Матвеев отстраняется, разрывая поцелуй, и мне тут же становится мало. Хочу ещё.
— Обычно ты не спрашиваешь, — берусь пальцами за края рубашки и тяну вниз вместе с пуговицами.
Божечки, а ему точно сорок? Идеально сложенное тело, словно выточенное из мрамора с едва заметными следами прожитых лет. Широкие плечи, переходящие в крепкий торс, и сильные руки, которые могли бы принадлежать молодому атлету.
— А ты не волнуешься так сильно, — обводит ушную раковину языком, срывая с губ сладкий стон.
Целую его, ладонями изучая широкие плечи и идеальный торс. Не могу оторваться, он словно с Олимпа сошел, честное слово. Матвеев сжимает мою грудь через ткань блузки, второй рукой щупает ягодицы, при этом целуя шею. Все внутри натягивается, словно гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Все ощущения усиливаются, я не понимаю, как это вообще возможно.
Антон Львович находит пальцами молнию на юбке, расстёгивает ее, и та падает к моим ступням. Я перешагиваю через нее, закусывая губу, когда за юбкой на полу оказывается блузка. Его глаза темнеют, стоит ему только увидеть меня практически обнаженной.
Полупрозрачный кружевной бра и такие же трусики — все, что остаётся на мне. Я чувствую свое учащенное дыхание, и как напрягается каждая клеточка под его жадным взглядом. Графитовые радужки скользят по самым чувствительным местам, отчего я ощущаю себя ещё более уязвимой и желанной одновременно.
— На колени! — властный тон, который не терпит возражений.
Я вздрагиваю от неожиданности и опускаюсь на колени. Матвеев расстёгивает ремень, следом снимает брюки и остаётся в боксерах, сквозь ткань которых видны его внушительные размеры. У меня колотится сердце от предвкушения и пересохло в горле. Сглатываю, после чего спускаю дорогущие трусы по его бёдрам, выпуская наружу твердый член. Просто огромный.
— Без рук, — требует он и собирает мои волосы в кулак, дожидаясь, пока я открою рот.
Толкается грубо и глубоко, я чуть ли не задыхаюсь от неожиданности. В уголках глаз собираются слезинки, а по подбородку текут слюни, пока Матвеев нещадно трахает мой рот, а я чуть ли не теряю почву под собой. Желание, скопившееся внизу живота, так и требует, чтобы его обуздали. Белье насквозь мокрое, дыхание давно сбилось, в голове пульсирует.
— Умница, — толкается в последний раз и осторожно стирает слезинки с моих щек. В этом жесте столько нежности, что у меня внутри все разрывается. Как можно быть одновременно таким грубым и нежным?
— Антон Льво…
— Антон, — исправляет, помогая подняться, и даже не даёт сказать хоть одно слово, тут же впиваясь в рот поцелуем.
Его член упирается мне в живот, воспаляя ещё больше. Он целует губы, шею, плечи, но не касается там, где говорит огнем. Прикрываю глаза и сжимаю одной ладонью полушарие груди, прокручивая меж пальцев сосок, за что получаю от Антона по руке — несильно, но неприятно.
— Ты себя не касаешься, — смотрит мне прямо в глаза, заставляя ощущать себя в его власти. — Тебя трогаю только я.
— Но…
— Есть возражения? — спрашивает и тут же языком обводит ложбинку меж грудей, пальцами сжимает соски, заставляя меня стонать как ненормальную.
Я больше ничего не говорю. Отдаюсь во власть мужчине, который точно знает, что делает. Полностью обнажает меня, берет за руку и ведёт в гостиную, продолжая целовать везде — где можно и нельзя. Садится на диван и манит меня ладонью. Я иду на ватных ногах, практически задыхаясь от возбуждения. Сажусь на его колени, ощущая под собой твердый член, а так хочется в себе. Практически хнычу в губы, пытаясь направить головку ко входу, но Матвеев лишь издевательски собирает влагу со складочек.
— Пожалуйста, — кусаю его плечо, тяжело дыша. Мне нужно срочно почувствовать его в себе.
— Какая нетерпеливая, — усмехается мне в губы. — Считаешь, что заслужила? — киваю, умоляюще на него смотря. — Ты себя не трогаешь, помнишь? Я сам решу, когда ты можешь кончить.
Снова киваю, как какой-то болванчик. Антон наконец-то направляет головку ко входу и мучительно медленно насаживает меня на себя.