Пристёгиваюсь и открываю окно. Прохладный воздух освежает голову и слегка отрезвляет. Кошусь на отца, он сжимает руки в кулаки и играет желваками. На лице гримаса гнева и злости. Ещё бы, я же отплясывала на барной стойке с мужиками и целовалась с ними, пока он думал, что я мирно сплю в своей кровати.
Белые ночи в самом разгаре. На улочках Питера сплошь и рядом веселье. Уличные музыканты развлекают публику, играя любимые песни группы «Кино», на корабликах катаются под разводными мостами, проводят ночные экскурсии по городу — на воде и пешеходные. Романтика да и только! А я еду домой с отцом, настроенным очень агрессивно. Я слышу, как он тяжело дышит, словно разъяренный бык, и это немного пугает. Но если честно, мне совершенно не стыдно.
Как только машина останавливается у ворот нашего дома, я выскакиваю из нее, быстрым шагом забегая в дом. Не хочу выслушивать лекции и нотации, нафиг, пусть себе читает. У лестницы, ведущей на второй этаж, где находится моя комната, торможу. Я забыла сумочку в машине, а там телефон и явно несколько пропущенных от подруги. Надеюсь, она доберется до дома без происшествий.
— Это ищешь? — папа ехидно улыбается и демонстрирует мне сумочку, как приманку, словно я его добыча, и он вот-вот поймает меня в сети.
— Пап, только давай без твоих нотаций! — хватаюсь за край сумочки, тяну на себя, но тщетно.
Разочарованно вздыхаю, закатывая глаза. Голова кружится от выпитого алкоголя, ноги устали от туфель на шпильках, все пальцы в волдырях от неудобной обуви, а платье уже не кажется таким комфортным и красивым, как до. И, кажется, кто-то вылил на него текилу — оно пахнет алкоголем и мокрое.
— Нотаций не будет, в них нет смысла. Ты не слушаешь, я устал объяснять тебе одно и то же, — он проводит рукой по щетине, устало вздыхает и обводит меня недовольным взглядом. — Выглядишь как дешёвая шлюха. И ведешь себя также.
— Спасибо, пап, я тоже тебя люблю, — язвлю ему.
Возможно, платье и правда слишком короткое и открытое, но я не выгляжу в нем, как шлюха. Уж тем более, как дешёвая шлюха. Мало того что он срывает все мое веселье, так ещё и бросается в меня такими обидными выражениями. Я ему дочь, а не его девушки по вызову!
— Что ты от меня хочешь? Я устала, хочу спать, у меня болят ноги и тошнит! — слова вырываются с трудом, а желудок предательски сжимается от подступающей тошноты.
Папа молчит, только прищуривается, словно пытается прочесть мои мысли. А я чувствую, как тошнота волнами накатывает изнутри, заставляя сжать челюсти и втянуть живот.
— Пап, пожалуйста… — голос предательски дрожит, а в горле пересыхает. — Я просто хочу лечь.
Он всё ещё держит сумочку, но взгляд его немного смягчается. Тошнота накатывает новой волной, и я с трудом сдерживаю позыв, чувствуя, как к лицу приливает жар.
— Я отключил твои карты, — отдает мне сумку и внимательно наблюдает за реакцией. Ждёт, пока я начну упрашивать его вернуть все обратно, но мне так плохо, что я просто молчу.
Справляюсь с позывом, глубоко выдыхаю и обхватываю сумку, как спасательный круг. Желудок временно успокаивается, и я разжимаю челюсти, надеясь, что новый приступ тошноты не схватит меня прямо сейчас и я не вырву на ботинки отцу.
— Я нашел тебе работу, — его слова ударяют, как пощёчина.
— Какую ещё работу?! — я возмущена и раздражена, тошнота и боль тут же отходят на второй план.
— Будешь работать секретаршей у моего конкурента.
— Ты с ума сошел?! — я шиплю, как кошка, которую гладят против шерсти. — Я не буду работать, тем более секретаршей! Я не принеси-подай!
— Будешь, и это не обсуждается, — его голос твердый, как сталь.
Меня прошибает на дрожь, внутри все колотится: сердце вот-вот разорвется от боли, а тошнота снова берет верх. Ненавижу его, ненавижу! Какая еще работа? Секретаршей? Я, что, девочка на побегушках?