Поллард внезапно забеспокоилась, что он может запросить разрешение у полиции. Его служба безопасности ежедневно контактирует с детективами и агентами ФБР. Если специалисты по ограблениям узнают, что она продолжает расследование после того, как ей отказали в помощи, ей придется туго.
Она снова посмотрела на фотографию, после чего сделала последний выстрел.
— За два года эти сволочи успели прославиться.
Питер уклончиво пожал плечами.
— Вот что я вам скажу. Оставьте свой телефон моей секретарше. Я подумаю — тогда и поговорим.
Питер поднялся. Поллард встала вслед за ним. Она не могла придумать, какой еще аргумент привести. Он проводил ее до двери. Она оставила свой номер и спустилась на лифте в холл, чувствуя себя коммивояжером, которому за день не удалось ничего продать.
Поллард жалела о своих документах — жетоне и карточке, которые удостоверяли, что она агент ФБР. «Кредитки» давали моральное право спрашивать людей о чем угодно. Она всегда без колебаний звонила в любую дверь, задавала любой вопрос и почти всегда получала ответ. Нет, она даже хуже, чем неудачливый коммивояжер. Она ощущала себя человеком, тайком крадущим со стола остатки десерта. Словом — никем и ничем.
И она поехала обратно в Сайми-Уэлли готовить обед для своих мальчиков.
27
Холмен в оцепенении следил за тем, как уезжает Поллард. Он не сказал ей о подлинной причине, по которой увидел ее под мостом. На самом деле он ехал к Чи. И про то, что был здесь дюжину раз, — тоже соврал. Он возвращался сюда раз двадцать, а может, тридцать. Он оказывался на мосту по нескольку раз в день и по два-три раза за ночь. Иногда его приводило сюда почти бессознательно, словно он засыпал за рулем и машина сама привозила его к каналу. Он не всегда перелезал через изгородь. Большей частью он проезжал по мосту не останавливаясь, но иногда припарковывался, перегибался через перила и под всевозможными углами разглядывал ужасные белые пятна. Холмен не открыл Поллард правду о своих поездках и знал, что никогда и ни с кем не сможет разделить ее, равно как и тот ужас, который он испытывал при виде светлых проплешин на бетоне.
Холмен хорошенько обдумал разговор с Поллард и решил не ездить к Чи. Им, конечно, надо было пообщаться, но он многое не хотел рассказывать Чи.
Он развернулся, чтобы ехать в Калвер-Сити, и позвонил Чи по мобильному.
— Мать твою! Братишка? Ну, как тебе новая тачка?
— Я не хотел, чтобы твои ребята угрожали старику. Они выставили меня дураком.
— Приплыли! Этот мерзавец драл с тебя по двадцать баксов в день, хотя его развалюха притягивает копов, как магнит, и это в твоем-то положении! Он знал, что делает, братишка… я не мог его простить.
— Он же старик, Чи. И у нас была договоренность. Никто меня не неволил.
— Ты знал, что этот кусок дерьма оштрафован на кучу бабок?
— Нет, но дело в том, что…
— А что ты хотел, чтобы я сделал? Послал ему букет цветов? Или записочку с извинениями?
— Нет, но…
Холмен понимал, что разговор бессмысленный, и жалел, что затронул эту тему. Были вещи и поважнее.
— Слушай, я ни в чем тебя не виню, просто к слову пришлось. Я знаю, у тебя были самые благие намерения.
— Я ж за тебя горой, братишка, не забывай.
— Видишь ли, я слышал — Мария Хуарес исчезла.
— Оставила родственников?
— Да. Копы получили ордер и теперь винят меня в ее побеге. Ты не мог бы поспрашивать?
— Легко, братишка. Посмотрим, что получится. Тебе что-нибудь еще нужно?
Холмену и вправду кое-что было нужно, но не от Чи.
— Да так, ерунда, — сказал он. — Сегодня я нарвался на копов из-за этой Хуарес. С тобой копы не говорили?
— А о чем им со мной говорить?
Холмен объяснил, что Рэндом назвал Чи по реальному имени. Чи помолчал, но потом голос его звучал спокойно.
— Не нравится мне это, братишка.
— Мне тоже. Не знаю, следят они за мной или прослушивают телефон в моей комнате, но не звони мне по нему больше. Только по сотовому.
Холмен повесил трубку и молча направился по делам. От моста 4-й улицы до промышленного района он добирался почти час. К концу дня, когда люди возвращаются с работы, дороги всегда перегружены. Холмен забеспокоился, не опоздает ли, но он успел доехать до типографии за несколько минут до закрытия.
Холмен не стал парковаться на стоянке — встреча с Тони Гилбертом не входила в его планы. Он встал на другой стороне улицы и продолжал сидеть в машине, ожидая пяти часов. Рабочий день кончался в пять.
Холмен посмотрел на отцовские часы с замершими стрелками. Может, он носил их именно поэтому — время не имело значения.